Тысяча шагов долга. В городе, где реальность уходит столбом в небеса.

Я стиснул зубы, прижал левую ладонь к бедру и стоял, пока не утих звенящий шум в ушах. Тень нехотя вернулась к сапогам, хотя край её остался чуть длиннее обычного.

За спиной звякнула дверная петля.

— Ты во дворе, — сказала Сандра, останавливаясь позади. — Стоишь и не дышишь.

— Дышу.

— Врёшь. — Она подошла ближе. — У тебя внутри кто-то поднялся.

— Поднялся, — признал я. — Из-за Врат. Они близко.

Сандра постояла молча.

— Здесь очень гулко, — тихо проговорила она. — Не так, как в вагоне. Оно гудит постоянно, снизу, из-под камней. Я думала — показалось. Нет. Марк, оно гудит на весь город.

Мы стояли посреди двора — слепая девчонка и мальчишка с чужим богом в тени — и слушали каждый своё.

— Что делать будем? — спросила она.

— Учиться, — сказал я. — Второй глубине. Быстро.

Ночью я лежал на казённой койке у окна и подводил счёт.

Не из любви к цифрам. Просто тот, кто не знает, с чем пришёл, не поймёт, чем платить.

Итак.

Живых со мной двое. Слепая девчонка, которой нет в бумагах, и опальная светоносица со сломанным даром. Когда меня вводили, у меня не было никого. По здешним часам это было две недели назад, по моему счёту — два года, и человеком я тогда числился ровно одним. Теперь нас трое, и это самое дорогое из всего вынесенного.

Мёртвых — четверо. Три жестяных бирки на шнурке, одно имя без бирки — и четыре камня, которые режет резчик в Лодене за мои пятьдесят крон. Пятого я отдал сам и не помню, кого.

Денег — сто восемьдесят семь крон. Половину этого я никогда бы не заработал, вторую сберёг бы, будь моя воля.

Оружия — три: бронзовый кхопеш в сундуке, который нельзя носить; сапожный нож в голенище; и чёрный клинок, который сгущается по зову и за который меня сожгут вместе с сундуком.

Даров — три. Вода: чую и меряю, за это меня кормят и держат в списках. Тьма: слушает, прячет, водит и держит — четыре ступени, выкупленные кровью и слепотой. И имя стража, взятое на хранение.

А клинок с тех пор, как обрёл имя, зовётся Ветром и режет уже не плоть — право быть здесь. Такое в опись не вносят и вслух не говорят.

Наука — одна. Я умею находить воду там, где её нет, и людей там, где их не осталось. Ничему другому за два года не выучился, но этого хватило, чтобы дойти самому и довести двоих.

Бумаг — три: предписание без срока, подписка о молчании и расписка на клинок. По ним выходит, что я казённое имущество на хранении, и хранить меня будут год.

Долгов — тысяча шагов тьме и один обет стражу. Обет бессрочный, как и моё предписание.

Врагов — немного, но все терпеливые. Эрик, который через год приедет учиться за ту стену и держит про меня слово. Веллер, который вписал в журнал мою тень и пока молчит. Хойт с папкой знаков. И те, кого я никогда не видел: хорошо одетые люди этого города, которые платят не торгуясь за чёрный песок и старые метки.

И ещё кое-что, чего в бумагу не впишешь.

Приютский пацан Марк, номер восемьдесят шесть, который два года назад свернул на крик в чёрном песке и опоздал на тридцать шагов, — он всё ещё сворачивает. Это не дар. Это то, чем я отличаюсь от Эрика, и платить за это придётся до конца.

Пусть.

Я повернулся на бок и поджал колени к подбородку, как спал все эти два года.

Под утро я поднялся и подошёл к окну.

Двор был пуст, фонари горели, над стеной стояло сияние. За стеной спала Академия, где учат ходить в сны по-настоящему: с наставниками, с книгами, с лестницей глубин от Кромки до Бездны. Через год у меня поверка. Двое из двадцати.

Я поглядел себе под ноги, на светлые доски пола.

Тень от лампы за спиной вытянулась к окну, как надо.

А потом её край медленно и аккуратно потянулся дальше: через подоконник, через деревянную раму, наружу — туда, где над водой поднимался столб света Великих Врат.

Я стоял и смотрел, как моя тень тянется к ним.

И не мешал.