Жевать битое стекло — так себе удовольствие, даже если у тебя очень крепкие зубы. Но когда в тебя вколачивают это самое стекло жестоким, не знающим жалости ветром, вколачивают прямо в глотку, в глаза и глубоко под кожу, это уже выходит за рамки паршивого дня. Это просто за гранью.

Я отплевался, выхаркивая на камни черную, скрипящую на зубах грязь, и еще глубже, до боли в скулах, вжался лицом в стылую, отдающую древней мертвечиной породу. Начиналось всё так обыденно, так невинно. Просто очередной банальный сквозняк. Мелкая, привычная пакость местных пустошей, к которой мы, как нам тогда казалось, вроде как начали привыкать. Лишний повод поглубже натянуть потертый воротник куртки, ссутулиться и засунуть озябшие, покрытые цыпками руки поглубже в карманы. Я даже успел, на свою беду, подумать какую-то невероятно самонадеянную, по-настоящему тупую мысль: мол, после всего того отборного дерьма, которое мы уже успели хлебнуть в Песках, обычный пыльный поток нас точно не испугает. Подумаешь, пыль в глаза. Утремся, сплюнем и пойдем дальше. Мы же теперь бывалые, мы границу областей перешли. Герои, мать вашу.

Какой же я был беспросветный, клинический идиот. Пески не терпят героев. И уж тем более они не прощают самонадеянности. Пески вообще ничего не прощают.

Когда буря ударила по-настоящему, без предупреждения и разгона, это было похоже на то, как если бы тяжелый товарный эшелон, доверху груженый крупным, острым щебнем, на полном ходу проехался прямо по нашим спинам. Причем он совершенно не собирался ехать куда-то дальше по своим делам. Он просто сошел с рельсов, всей своей чудовищной массой встал на нас и начал скрежетать железными колесами, вминая наши жалкие, хрупкие кости глубоко в жесткий, неподатливый грунт.

Мы рухнули на дно неглубокой каменной щели, которую я чудом заметил в последние секунды перед ударом. Рухнули некрасиво, неловко, переломав друг другу руки и ноги, вжимаясь в этот чертов жесткий камень так отчаянно, словно искренне надеялись пустить в него корни. Раствориться. Стать минералом. Вжаться в молекулы породы. Я с размаху, не успев сгруппироваться, впечатался лбом в какую-то острую выбоину, инстинктивно закрывая затылок и шею грязными, содранными руками. Ариана упала прямо на меня, ее острый, как бритва, локоть больно, до сухого хруста, ткнулся мне прямо под нижние ребра. Спасибо, подруга, мне как раз не хватало хорошего синяка на селезенке для полного счастья. Сандра оказалась зажата где-то в самом низу, между нами и стылым камнем, свернувшись в крошечный, судорожно дрожащий комок грязной одежды и животного ужаса.

И тут начался настоящий, беспримесный ад. Без привычных сказочных котлов, смолы и чертей с вилами, но от этого ничуть не легче.

Звук пришел первым. Это был не свист ветра в проводах. И даже не тот протяжный, тоскливый вой, к которому мы худо-бедно привыкли за долгие ледяные ночи в этих пустошах. Это был сплошной, утробный, невероятно низкий рев гигантского, обезумевшего от боли зверя, которому тупым, ржавым тесаком медленно вспарывают брюхо. Он не просто бил по барабанным перепонкам, грозя порвать их в кровавые клочья в ту же секунду. Он проникал куда глубже — под кожу, в самую кровь. Он противно звенел в каждой кости, вышибал из смятых, сдавленных чужим весом легких жалкие остатки воздуха. Я рванулся открыть рот, чтобы рявкнуть Ариане, перекричать этот кошмар, спросить, цела ли она, не сломала ли себе шею при падении. Но звук моего собственного голоса умер, так и не успев родиться. Шквал просто грубо, как заправский палач, затолкал его обратно мне в глотку вместе с огромной, щедрой пригоршней колючей, сухой дряни.

Песок. Он был абсолютно везде. Мелкая, невероятно агрессивная взвесь, которая проникала сквозь самую плотную ткань нашей скудной одежды, забивалась в нос, в уши, невыносимо громко, до зубной боли скрипела на эмали. Каждый новый порыв шквала швырял в нас миллионы крошечных, невидимых глазу лезвий. Они секли открытые участки кожи с какой-то изощренной, поистине садистской злобой. Я отчетливо, клеточкой за клеточкой, понимал, как на впалых щеках, на худой шее, на тыльной стороне содранных ладоней появляются десятки, сотни, тысячи микроскопических кровоточащих ссадин. Лицо горело так ярко и больно, словно меня сперва со всей дури окунули головой в улей с разъяренными осами, а потом, для верности, чтобы уж наверняка, щедро плеснули сверху серной кислотой.

Я рискнул на долю секунды приоткрыть глаза, и тут же горько, до слез пожалел об этом. Наша каменная щель была не спасением. О, нет. Она была жалкой, унизительной насмешкой над укрытием, ловушкой, в которую мы сами добровольно запрыгнули. Напор ветра закручивал тугие, плотные песчаные жгуты прямо над нашими прижатыми к земле головами, и добрая часть этой тяжелой, сыпучей массы с размаху обрушивалась вниз, прямо на нас, как мусор из опрокинутого кузова. Еще какую-то несчастную минуту назад, когда мы только бежали к этой щели, я мог различить на темном, безрадостном небе тусклые, болезненные всполохи местных зарниц — тех странных, ритмично пульсирующих световых жил, по которым мы ориентировались все эти дни. Они служили нашим надежным, безотказным компасом, единственным маяком в этом бесконечном, выматывающем душу море однообразной серости.

Но теперь… Теперь там не осталось вообще ничего.

Мутная, плотная, бешено клубящаяся пелена просто сожрала весь свет без остатка. Мир мгновенно сузился до размеров нашей каменной ямы, а потом и вовсе исчез, потонув в глухом, ревущем, первобытном мраке. Мы ослепли. В самом прямом, жестоком физическом смысле слова. Открывать глаза было не только адски, невыносимо больно, но и совершенно бессмысленно — кроме беснующейся черно-серой массы, готовой в ту же секунду выцарапать тебе роговицу до самого красного мяса, там не было ни-че-го. Пустота, заполненная болью.

Внезапно сквозь толщу курток и тел я понял: Сандра бьется. Она не просто дрожала, она конвульсивно, рывками дергалась подо мной. Ее тонкие, птичьи пальцы, похожие на сухие веточки, вцепились в рукав моей куртки с такой первобытной, нечеловеческой силой, что, казалось, сейчас прорвут плотную ткань насквозь и намертво вопьются мне в плоть, до самой кости. Я вслепую нащупал ее острое плечо, попробовал силой прижать к себе, удержать на месте, чтобы она не разбила себе голову о камни.

Она кричала. Я не слышал ни единого, даже самого слабого звука ее голоса из-за непрерывного, подавляющего рева бури, но всем своим избитым телом ощущал крупную, бьющую ее мелкой дрожью вибрацию. Осязал неестественное, струнное напряжение ее тонкой шеи и перекошенное, искаженное неподдельным, чистым животным ужасом лицо.

Для Сандры этот наш общий персональный ад был во сто крат страшнее, чем для нас с Арианой. Она и так всю свою недолгую жизнь провела в кромешной, непроглядной темноте. Ей не нужны были глаза. Ее единственным зрением, ее главной, самой прочной нитью связи с этой реальностью, ее персональной картой мира всегда был слух. Она виртуозно, как никто другой, читала пространство по отраженным звукам, по шорохам наших шагов на песке, по тяжелому, сбитому ритму чужого дыхания. Каждый камешек, упавший со скалы, говорил ей больше, чем мне — самый яркий фонарь.

А сейчас буря безжалостно, грубо, с мясом вырвала этот спасительный инструмент из ее рук. Рев потока был настолько плотным, густым и всепоглощающим, что не оставлял в дрожащем воздухе места больше ни для чего. Ни для единого шороха. Сандра просто оглохла. Среда цинично отняла у нее последний рабочий способ ориентироваться, с размаху швырнув слепую девчонку в абсолютную, непроницаемую, изолированную пустоту глухой паники.

Она забилась в моих руках, как маленькая птица с перебитыми крыльями, которую какие-то ублюдки ради забавы сунули в тесный, пыльный мешок. Я знал, я чувствовал, как колотится ее сердце — бешено, заполошно, стучась о худые ребра на самой грани разрыва. Она ударила меня сжатым кулаком в плечо, потом в подбородок. Вслепую. Отчаянно. Бессмысленно защищаясь от всего мира сразу, от этой ревущей тьмы, которая пришла ее убить.