Этот новый, непривычный груз ответственности был во сто крат тяжелее любой физической ноши. Он придавливал меня к чёрной земле, ломая плечи, но одновременно вливал в кровь странную, злую, почти первобытную силу. Я просто не мог позволить себе сдохнуть здесь. Мне больше не давали на это никакого права.

Я уже открыл рот, чтобы хрипло скомандовать им подниматься, когда всё вокруг нас внезапно и страшно изменилось.

За все четырнадцать наших предыдущих, изматывающих привалов, за все долгие, бесконечные часы нашего глухого хода по этой проклятой степи, здесь не шевельнулась ни одна песчинка. Ни малейшего дуновения, ни легкого сквозняка. Это был абсолютно мёртвый, статичный, застывший в своей чёрной меланхолии мир, похожий на пыльный, забытый чулан.

Но сейчас что-то с яростной силой хлестнуло меня по левой щеке.

Я болезненно дёрнулся. Это была не хлёсткая женская пощёчина. Это была увесистая горсть крупного, жёсткого, как битое стекло, песка.

Ещё один хлёсткий удар — по плечу. Мелкие песчинки густо забарабанили по плотной ткани куртки, как злая, частая свинцовая дробь. Температура воздуха ни на градус не упала, но само давление резко, скачкообразно изменилось, туго заложив мне уши так, что в голове противно зазвенело.

— Поднимайтесь! — рявкнул я, вскакивая на ноющие ноги и грубым рывком таща за собой дезориентированную Сандру. Ариана уже была на ногах, тревожно вглядываясь в накатывающую темноту.

Я резко повернул голову, до рези в глазных мышцах напрягая своё медленно возвращающееся зрение, отчаянно пытаясь рассмотреть линию горизонта сквозь мутную, серую пелену.

Там, где ещё минуту назад была ровная, абсолютно неподвижная, мёртвая линия чёрного песка, теперь творилось форменное безумие. Небо и земля страшно слились воедино. На нас, стремительно набирая скорость, неотвратимо надвигалась сплошная, плотная, непроницаемая стена ревущего мрака. Она жадно сожрала весь горизонт и тянулась высоко вверх, насколько только хватало моих полуслепых глаз.

Первый настоящий ветер Песков. Начиналась смертельная буря. И бежать нам было совершенно некуда.

— В укрытие! — проорал я во всё горло, дико озираясь по сторонам в отчаянных поисках хоть какой-то спасительной защиты на этой гладкой, как вылизанный бильярдный стол, черной пустоши. И тут же мысленно обматерил сам себя последними словами. А, точно. Я же, чёрт возьми, почти слепой.

Тяжёлый, вибрирующий гул стремительно нарастал, жадно заполняя собой абсолютно всё пространство вокруг. Это не был обычный, привычный свист земного ветра в печной трубе — это был тяжелый, низкий, утробный рев гигантской турбины, перемалывающей сами небеса в труху. Черный песок под нашими дрожащими подошвами мелко, противно завибрировал, словно сама земля предупреждала нас: уходите, глупцы, сейчас здесь будет бойня. Но уходить нам было некуда.

— Сюда! — Сандра дернула меня за рукав куртки с такой неистовой силой, что жалобно затрещала старая ткань по шву. Моя слепота в этой критической ситуации делала меня дёрганым, неповоротливым и бесконечно уязвимым. Я растерянно замотал головой, в нарастающем грохоте не понимая, откуда именно исходит её крик, ведь она не слышала собственного голоса.

— Там полный конец света, в который мы сейчас попадем, если неминуемо не спрячемся! — рявкнула Ариана, надрывая связки, пытаясь перекрыть нарастающий шум бури. Она с неожиданной силой потянула меня вниз за пояс, заставляя неловко скатиться в какую-то узкую, едва приметную земляную ложбинку, которую я бы в жизни не заметил. — На дно, живо! Прижмитесь друг к другу, иначе нас просто сдует к чертовой матери!

Мы нелепо, кубарем рухнули в неглубокую щель, изо всех сил вжимаясь в жесткий, неприветливый грунт. Наша отчаявшаяся троица плотно сбилась в тесную, жалкую кучу, инстинктивно пытаясь защититься телами друг друга, сплетаясь в один большой, дрожащий комок нервов и плоти. Я отчаянно натянул высокий воротник куртки на самую голову, пряча нос и рот от неминуемого удушья, и плотно прижался щекой к вибрирующей земле.

Сперва до нас дошёл только запах. Резкий, обжигающе сухой аромат грозы, гари и раскаленного докрасна камня, от которого в горле моментально и болезненно пересохло, будто я сдуру глотнул битой стеклянной ваты. Волосы на моём затылке буквально встали дыбом от жуткого напряжения, густо разлитого в самом воздухе.

А затем по нам ударил сам ветер.

Это не было просто очень сильным порывом. Это был полноценный, сокрушительный физический удар невидимой гигантской кувалдой. Нас безжалостно впечатало в черную поверхность с такой чудовищной силой, что из лёгких разом, с хрипом вышибло весь остаток воздуха. Я судорожно, как выброшенная рыба, открыл рот, пытаясь сделать хоть один вдох, и тут же мучительно подавился летящим плотным абразивом. Острые, как микроскопические бритвы, крупицы песка начали безжалостно сечь любую открытую кожу. Затылок, беззащитную шею, кисти стиснутых рук — буря безошибочно находила малейшие щели в нашей одежде, оставляя после себя сотни саднящих, кровоточащих микроцарапин. Боль была острой и жгучей, словно нас щедро окатили крутым кипятком пополам с толчёным стеклом.

— Закройте лица! Дышите только через ткань! — попытался изо всех сил заорать я, но звук жалко умер, даже не успев сорваться с моих разбитых губ. Стена ревущего, первобытного мрака мгновенно сожрала мой голос, даже не поперхнувшись им.

Меня с головой накрыла липкая, животная паника, щедро подогреваемая кромешной темнотой и беспомощностью. Лишенный зрения, оглушенный этим воющим, сводящим с ума грохотом, я совершенно потерял ориентацию в пространстве. Моему воспалённому мозгу казалось, что нужно срочно бежать, спасаться, и я в полубреду попытался приподняться на четвереньки, нелепо и жалко отмахиваясь свободной рукой от секущего плотного ветра.

— Лежи, идиот! — Сандра навалилась на меня сверху всем своим небольшим весом, грубо, жестко вдавливая мои плечи обратно в спасительный черный песок. Если этот адский ураган подхватит меня сейчас, они меня больше никогда не найдут на этих бескрайних пустошах.

Остатки моей серой зрительной мути окончательно поглотило абсолютно непроницаемое, беспросветное, гудящее ничто. Мы оказались заперты внутри гигантской, безжалостной мельницы, до самого верха засыпанной крупнозернистой наждачкой. Каждую секунду в мою ссутуленную спину врезались всё новые и новые пригоршни песка, физически ощущаясь как прямые удары тяжелой, злой картечи. Я всем телом чувствовал, как чудовищная, слепая сила пытается оторвать меня от земли, выковырять из ложбинки, как улитку из раковины, и перевернуть на спину. Пришлось широко растопырить локти и буквально, по-животному вгрызаться пальцами в твердый грунт, до крови ломая ногти.

Дышать приходилось короткими, рваными, болезненными глотками, отчаянно фильтруя скудный воздух через грязный рукав куртки, но чертов въедливый песок все равно предательски скрипел на зубах. Он медленно оседал в легких тяжелой, удушливой, горячей массой, заставляя грудь нестерпимо гореть изнутри. Сухой кашель раздирал горло в клочья, но кашлять было категорически нельзя — каждый новый вздох приносил в лёгкие лишь новую порцию убийственной пыли.

Боль и первобытный страх — отличное горючее для драки, но сейчас они лишь стремительно высасывали из нас жалкие остатки энергии. «Только бы нас тут не похоронило заживо под барханом, — промелькнула паническая, липкая, как холодный пот, мысль, пока я изо всех сил цеплялся за девчонок. — Лопаты у нас, мать ее, нет, а голыми руками мы тут хрен откопаемся. Будем лежать тут вечно, как три ископаемых придурка, пока нас не отроет какая-нибудь проходящая мимо тварь».

Стихия выла на тысячу разных голосов. И в этом бесконечном, леденящем душу завывании мне вдруг отчетливо почудились злые, издевательские нотки. Пески устроили нам свою собственную внеплановую проверку на выживаемость, и пока что мы, откровенно говоря, с треском ее проваливали. Нам оставалось только терпеть, изо всех сил вжимаясь в дно этой жалкой спасительной щели, и слепо надеяться, что этот ревущий, всепоглощающий мрак однажды закончится прежде, чем у нас откажут легкие.