— Сандра… — я осторожно похлопал ее по ледяной, мокрой от липкого пота щеке. Мои собственные руки ходили ходуном крупной, нервной дрожью. — Эй. Возвращайся. Слышишь? Возвращайся к нам. Давай.

Ариана сидела совсем рядом на коленях, зарывшись чумазым лицом в дрожащие грязные ладони, и беззвучно, страшно тряслась в непрерывных судорожных рыданиях, жадно разевая рот, словно выброшенная на берег рыба. Ее свет сжался до тусклой, едва заметной глазу точки, размером с мелкую монету. В норе стало почти совсем темно, и лишь эта крошечная слабая искра не давала густым теням сожрать нас окончательно.

Сандра с колоссальным, нечеловеческим усилием воли приподняла отяжелевшие синие веки. Ее взгляд был абсолютно мутным, стеклянным и пустым, как выбитые окна в заброшенном доме, как у свежего трупа. Она смотрела прямо сквозь меня, куда-то высоко в свод каменной пещеры, которого даже не было видно во мраке. Ее окровавленные губы едва заметно дрогнули, с видимым усилием пытаясь сложиться в осмысленные слова.

Я низко наклонился к самому ее лицу, почти касаясь ее холодной щеки своей, чтобы не пропустить ни единого звука.

— …не… слышу… — с великим трудом выдохнула она вместе с мелкими розовыми пузырьками кровавой пены на губах.

Ее голос был окончательно мертвым. Никаких привычных сухих интонаций. Сухой шелест опавших листьев под тяжелым сапогом. И эти слова ударили меня сильнее любой отдачи мрака.

Меня с ног до головы обдало ледяным холодом, пробирающим до самых костей, несмотря на невыносимую духоту ямы. Глухота. Она сожгла себе уши. Напрочь. Может быть, это было временно, от дикого болевого шока и чудовищной перегрузки нервной системы. Но в этих областях ничего и никогда не дают в долг, и чудес тут не бывает от слова совсем. За свой наглый взлом реальности она заплатила всем, что делало ее уникальной. Всем, что у нее вообще было. Слух Сандры был нашей единственной картой. Нашим внутренним компасом. А теперь мы слепые и абсолютно глухие в самом центре вечного шторма.

— Марк… — ее ледяные, непослушные пальцы слабо, словно слепые земляные черви, скребнули меня по предплечью, отчаянно пытаясь нащупать опору. — Я… видела. Я смогла.

Я перестал дышать. Сглотнул сухой ком в горле, мгновенно отозвавшийся такой режущей болью, что я невольно поморщился.

— И? Что ты вытащила оттуда? Буря скоро уходит? Нам нужно просто перетерпеть этот дерьмовый шторм?

Она медленно, мучительно долго, словно у нее была сломана шея, покачала головой из стороны в сторону. Липкая кровь с ее спутанных волос влажно размазалась по моим грязным штанам.

— Буря… не кончится. Никогда.

Эти тихие слова ударили меня под дых с силой тяжелого груженого товарного поезда. Хуже, страшнее любой самой жуткой клыкастой твари из темноты, прячущейся за краем слабого света. Не кончится. Значит, нет абсолютно никакого гребаного смысла беречь остатки сил. Нет смысла экономить жалкие хриплые вдохи, растягивать угасающую жизнь на часы. Это не случайный шквал, который нужно просто стиснуть зубы и пересидеть в укрытии. Это локальный, долбаный конец света, и он будет перемалывать эти скалы и эту пустошь, пока не сотрет все сущее в мелкую летучую пыль. И нас вместе с ними.

— Великолепно, — я тяжело откинул голову назад, с глухим стуком ударившись затылком о жесткую шершавую стену норы, и закрыл глаза, позволяя густой темноте наконец-то забрать меня. — Просто великолепно. Значит, мы трупы. Расходимся.

Задыхаться под тушей мертвого льва, сплевывая набивающийся в рот крупный песок — отличный финал для приютского ублюдка. Наверное, именно так и должна заканчиваться любая дершивая сказка про героя, который сунулся за врата без гроша в кармане и надежды на возвращение.

Я отплевался, с трудом разлепил спекшиеся от грязной крови губы и привалился затылком к холодному камню. Замечательно. Просто великолепно. Можно расходиться, жаль только, что наш каменный мешок наглухо заперт, а снаружи на полных оборотах гудит гигантская дробилка.

Низкий, утробный гул прошивал дикую скалу насквозь, отдаваясь дрожью в самых костях. Буря больше не выла тоскливо и надрывно, как делала это первые часы. Теперь она гудела ровно и тяжело, как исполинский мельничный жернов, перемалывающий саму землю в черную муку. В нашу тесную нору, защищенную лишь изломом камня да тяжелой львиной тушей, намертво застрявшей в узком лазе, непрерывным потоком сек жгучий песок. Тьма. Сама черная суть этих проклятых Песков, решившая вдруг устроить стирку и заодно стереть нас в пыль.

Мы сидели впотьмах, скорчившись, тесно прижавшись друг к другу, как три выброшенных на холодные камни слепых котенка. Ждали, пока безжалостный прилив заберет свое. Сверху нависала туша мертвого зверя, из которой ленивыми, жирными каплями постоянно сочилась кровь. Она смердела старой медью, застарелой гнилью, нечистотами и дикой псиной. Капли срывались мне точно на левое плечо. Поначалу я еще дергался, ругался сквозь зубы, пытался оттирать липкий холод грязными пальцами, но с полчаса назад бросил это дурное занятие. Кровь уже запеклась тугой коркой, намертво склеила ткань куртки и превратила ее в дрянной, дурно пахнущий панцирь. Дышать было нечем. Каждый судорожный вдох приходилось вырывать у черной взвеси с настоящим боем. Она скрипела на зубах, забивала ноздри, оседала в гортани колючим, дерущим комом. Если ад и существует, там нет никаких котлов с кипящей смолой и рогатых чертей. Там просто сажают в тесную яму и заставляют глотать сухую землю, пока твои легкие не превратятся в два тяжелых камня.

— Мы не можем просто сидеть и ждать, пока нас засыплет, — голос Арианы предсказуемо дрогнул, но она упрямо вздернула подбородок, отказываясь сдаваться.

В дерганом, слабом отблеске ее «свечки», которую она чудом удерживала между перемазанными сажей ладонями, ее лицо казалось высеченным из камня. Исцарапанного, покрытого мелкими кровоточащими ссадинами, иссеченного пылью камня. Девочка из благородного дома, которую вышвырнули за врата и заставили грызть грязь наравне с отбросами улиц. Свет ложился на ее впалые скулы резкими тенями, проваливал глаза в глубокие черные колодцы. Она держала крошечный огонек из чистого, дурного упрямства своей старой крови. Сжигала свои тающие силы просто для того, чтобы мы не рехнулись в глухой, давящей на уши темноте. Я видел, как мелко и часто трясутся ее худые плечи под изодранной в клочья рубашкой. Ей было страшно до одури. Нам всем было страшно, тут нечего стыдиться. Просто кто-то жмурится и плачет, а кто-то скалится, показывая клыки.

— А у нас огромный выбор? — я зло потер распухшее правое предплечье, стараясь не слишком давить на рваные края.

Рана от зубов десятой шакалицы пульсировала тяжелым, душным жаром в такт моему бешеному сердцу. Тварь вцепилась на совесть, грязные клыки прошили мясо до самой кости, порвав жилы. Теперь рука горела, будто под кожу мне щедро плеснули крутого кипятка. Я чувствовал, как под грязной тряпкой, стягивающей предплечье, постоянно ползет густая, теплая сукровица. Мое сердце било прямо в этот рваный укус. Тук. Еще живой. Тук. Ненадолго.

— Сандра ясно сказала, — я кивнул в сторону слепой. В полумраке этот жест нужен был только мне самому — убедиться, что отяжелевшая шея еще гнется. — Эта буря не кончится. Никогда. Это не тучка набежала, девочка. Это не просто плохая погода, которую можно переждать под густым кустом, пока не просохнет земля. Это Пески решили окончательно свести с нами счеты. И делают они это без всяких сложных затей, тупо давят весом, чтобы размазать нас по скале.

Ариана опустила глаза на свой подрагивающий светлячок. Тень на ее лице дрогнула, превратив тонкие, аристократичные черты в маску изможденной, прожившей сотню лет старухи. Я видел, как до белизны натянулась кожа на костяшках ее пальцев, оберегающих пламя от сквозняка. Нам всем было паршиво, тошней некуда. Просто я предпочитал огрызаться и сыпать желчью, чтобы не завыть дурным голосом, а она сжималась в тугую, звенящую пружину, готовую лопнуть в любой миг.