— Твой, — согласился смотритель. — Никто не отбирает. В Маренгольме получишь по описи, под расписку. А до Маренгольма ты едешь в казённом вагоне, и оружие тебе не положено.

Он был прав по всем пунктам, и спорить было не о чем.

Я достал свёрток и развернул на койке. Бронза под лампой смотрелась тусклой, зазубрина у сгиба — та, где клинок поймал жало, — выглядела просто щербиной на старом железе.

Два года эта штука висела у меня на бедре и учила, куда ставить ногу. Я вёл ею строй, подсекал тварей, держал её, когда шёл в столб света. Смотритель взял её двумя пальцами за обмотку, как берут кухонный нож, положил в деревянный ящик к чужим жалам и пластинам, накинул крышку и прижал сургучную печать.

— Расписка, — сказал он и протянул мне бумажку.

Я сложил её и убрал за пазуху, к остальным бумагам. Их набралось три: предписание, подписка и вот эта.

Вся моя новая жизнь складывалась из бумаги.

Ножа, купленного днём, он не тронул: рабочий нож в дорогу разрешён.

А то, что не отнимут смотрители, лежало под кожей левой руки и весило тысячу шагов долга. Единственное оружие, которое всегда со мной, — и за которое меня сожгут, если узнают.

Покупки я раздал в лазарете перед самым отбоем.

Ариане достался серый шерстяной платок. Она развернула его на коленях, потрогала край и посмотрела на меня прямо.

— Марк. Сколько он стоил?

— Две кроны.

— За две кроны в лавке у моста дают платок втрое хуже, — сказала она. — Значит, торговался. Спасибо.

Она набросила его на плечи и больше не снимала.

Сандре я отдал чулки и варежки. Она ощупала шерсть, кивнула и сунула всё под подушку, вместе с бумагой.

— Не наденешь?

— Надену в вагоне. — Она помолчала. — Ты купил на всех, а себе что?

— Нож.

— И всё?

— Мне хватит, я привык.

— Вот это, — сказала Сандра ровно, — самое глупое, что ты сказал за два года. А ты много глупого говорил.

Ариана засмеялась и тут же поморщилась, потому что смеяться ей было больно.

Я разложил на подоконнике остальное: чай, сахар, кулёк леденцов, бечёвку, спички, огниво. Пересчитал вслух — просто чтобы услышать, как это звучит. Фунт чая. Полфунта леденцов. Пять коробков. Двести сорок крон в двух местах: часть за пазухой, часть в сапоге.

Таких запасов у меня в жизни не было.

Два года я считал глотки воды и привалы, и каждая цифра означала, сколько мы протянем. А тут цифры означали чай с сахаром и то, что Ариане не будет дуть в спину.

Приютских отправляли на рассвете, нас — тем же утром, часом позже.

Ночью я сидел на койке и перекладывал деньги.

Сто восемьдесят шесть подъёмных, восемьдесят восемь с продажи, минус тридцать четыре на вещи. Двести сорок крон. Я пересчитал трижды: три года назад не поверил бы и в двадцать.

Потом отделил пятьдесят крон и пошёл искать Брама.

Он грузил на подводу мешки при масляном фонаре, один. Приютских он к работе не гнал, они спали. Я подошёл и протянул пачку.

Брам посмотрел на деньги, потом на меня.

— Ты чего это?

— Это не тебе. Это на камни.

— На какие камни?

— На могилы. — Троих наших не привезут: Тимку и тех двоих. Гробы поедут в Лоден, а имён на них нет, там номера краской. Возьми камни у резчика и вели выбить имена. Тимка. И тех двоих — ты знаешь, как их звали.

Брам стоял с мешком в руках.

— И четвёртый камень поставь, — сказал я. — Во дворе, у стены, где мы девчонку хоронили без бирки. Пусть без имени, просто камень. Мы с Тимкой ей всё лето камни таскали, а имени так и не узнали.

Он опустил мешок на подводу. Медленно, будто спина заклинила.

— Пятьдесят крон, — сказал он. — Резчик берёт восемь за камень.

— Остальное на приют. Купи угля.

— Марк.

— Не спорь. Мне их девать некуда, а вам зимой печь топить нечем.

И Брам, который тридцать лет считал сирот на перронах и не говорил лишних слов, взял деньги, сунул во внутренний карман шинели, отвернулся к подводе и долго поправлял брезент, который лежал ровно.

— Ты вот что, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Пиши. На приют пиши, я разберу. Хоть строчку.

— Напишу.

— И это. — Он повернулся. — Я девятерых привёз. Шестерых довезу обратно. А ты у меня в списке седьмой, понял? Числишься. Пока я живой — числишься.

Я кивнул. Горло перехватило.

Он поднял руку, тяжело положил мне на плечо, сжал до хруста и отпустил.

Потом влез на облучок и стал делать вид, что ищет вожжи.

Утро вышло серое и сырое.

Нас вывели к вокзалу пешком, колонной по двое, под четырьмя смотрителями. Девятнадцать одарённых и одна поднадзорная слепая; Ариану везли в казённом кресле, которое катил санитар. До вагона её везли, дальше она обещала идти сама, и по её лицу было видно: она скорее ляжет на перроне, чем покажет слабость.

У ворот я в последний раз увидел Пита.

Приютских построили у подводы. Он стоял с краю, в такой же куртке с клеймом, и смотрел на нашу колонну — на девятнадцать человек, которых везли в стольный город при Великих Вратах. В его глазах не было зависти. Там было что-то другое: он смотрел так, словно прощался с тем, кого сам когда-то уронил в яму.

Я поднял руку. Он поднял свою.

Вот всё, что осталось от нашей девятки: шестеро живых, трое в ящиках, и двое из шести разъезжаются в разные стороны.

Сандра шла рядом, держась за мой рукав.

— Много народа, — сказала она. — Целая площадь. И собаки.

— Держись.

— Я держусь. — Она наклонила голову. — Марк.

— Что?

— У третьего вагона стоит человек, — сказала она. — Он не из наших. Стоит на месте уже долго, не топчется, не мёрзнет. И не разговаривает.

Я поднял взгляд.

Перрон гудел: солдаты, носильщики, узлы, паровоз под парами, серые вагоны с решётками на окнах. Возле третьего вагона, где нам садиться, стоял человек в дорожном пальто, без формы, с потёртым кожаным саквояжем у ног.

Наш старший смотритель подошёл к нему первым и что-то сказал. Человек молча показал бумагу. Смотритель прочитал, выпрямился и отступил на шаг.

А человек с саквояжем повернул голову и посмотрел вдоль колонны.

Не на Ариану, на которую смотрели все. Не на смотрителей.

Он нашёл глазами меня — и больше не отводил взгляд.

Место мне досталось у окна.

С решёткой.

Я сидел на жёсткой скамье, привалившись плечом к холодной стенке, и смотрел, как за прутьями ползёт мокрое поле. Вагон мотало, на стыках било по хребту, в углу под потолком горела лампа в проволочной сетке, и от неё пахло горелым маслом. Колено ныло на каждом толчке. К вечеру первого дня я уже не понимал, что хуже: два года ходить по песку или сутки сидеть на одном месте, пока тебя трясёт, как горох в жестянке.

Всего в вагоне ехало двадцать человек нашей партии и четверо смотрителей.

Смотрители сидели у двери, играли в карты на щелчки и по очереди дремали. Дверь была заперта снаружи. Раз в три часа её отпирали, выводили по двое в конец состава и вели обратно.

— Не арестанты вы, — объяснил старший на первой же станции, — а вагонов других на ходу нет. Не выдумывайте себе.

В окно я видел головной вагон на повороте: серая броневая коробка, узкие щели вместо окон, на крыше — станок под пулемёт под чехлом. Хвостовой такой же. Между ними — четыре обычных, набитых нами, углём и почтой.

Никто в этом мире не гоняет броню ради двадцати детей.

Броню гоняют потому, что дорога идёт мимо областей.

Первую область мы объехали на второй день.

Состав сбавил ход, заскрипел колодками, потом свернул на боковую ветку и потащился по кривой, теряя часы. За окном потянулись сожжённые поля, потом пустая деревня: дома целые, крыши целые, окна выбиты все до одного. У околицы стоял столб с жестяным щитом, и на щите чёрным по белому: «Область. Проезд запрещён. Стража».