— Я её не слышала, — сказала Сандра. Говорила она тихо, но в голосе звенела лютая, жгучая злость на саму себя. — Всю дорогу не слышала. Я твои уши, Марк. Я должна слышать каждую песчинку, каждую тварь, что ползёт на полшага сбоку от нас. А там для меня была глухая дыра. Я вела вас и даже не знала, мимо какой смерти веду. Я бесполезна.

— Ты не уши, — жёстко отрезал я. — Ты вела по моему плечу. Не сбилась ни на дюйм. И довела. Всё. Хватит себя жрать.

Ариана подняла на меня мокрое, перемазанное грязью лицо. Губы её тряслись.

— В наших книгах их звали не тварями, — сказала она. Её опять понесло в выученное зазубренное знание, как всегда бывало, когда ей становилось невыносимо страшно. Старый дом Сольвей лечил панику правильными словами. — Обычная тварь убивает только тело. Мясо. А эта отнимает само имя. Сотрёт человека с песка — и его больше нет. Нигде. Не в Песках, не в мирах, не дома. Никто никогда не вспомнит, что он вообще жил, дышал, любил. В старых книгах сами собой выцветут записи о нём. Считалось… — Она тяжело, с надрывом сглотнула. — Считалось, что это хуже смерти. Мёртвого хотя бы хоронят. Поминают. А этого и оплакать уже некому, потому что плакать не о ком.

— Подметальщик, — сказал я, глядя в темноту.

— Подметальщик, — послушно кивнула она.

Я остался стоять. Не сел. Я развернулся и смотрел назад. Туда, откуда мы пришли.

Полоса не растворилась в воздухе. Не ушла под песок, как ушла бы обычная сытая тварь, которой расхотелось охотиться. Она неспешно доползла до того места, где наша старая дорога утыкалась в горизонт зарницы. Развернулась всем своим длинным, текучим, невидимым телом.

И потекла туда же, куда шли мы.

К молниям. К выходу. По нашей дороге, далеко впереди нас. Медленно, неспешно, деловито. Как старательный дворник идёт впереди похоронной процессии и прибирает мусор.

Туда же. Прямо туда, куда надо было нам.

Я стоял, обдуваемый ледяным ветром изнанки, смотрел ей вслед, и в моей дурной голове медленно, как тяжёлые мельничные жернова, ворочались две мысли. Обе на редкость скверные.

Первая: почему именно я? Почему абсолютное забвение, которое вынимает людей из этого мира под чистый ноль, обошло меня стороной, как ручей обходит вбитый камень? Из-за этой дурацкой гладкой костяшки на груди с выжженным знаком, которого я не умею прочесть? Или из-за того, что я и так сирота без имени? У меня нет фамилии, я восемьдесят шестой по приютской книге, меня никто не ждёт и не вспомнит. Может, у меня просто нечего стирать? Не за что зацепиться? Как лощине тогда было нечем меня позвать, потому что у меня нет счастливых воспоминаний? Я не знал точного ответа. И тот, и другой вариант выходили одинаково паршивыми и холодными. Забвение обошло меня, потому что меня в этом мире и так почти нет.

А вторая мысль была ещё хуже. Она пугала меня до дрожи в пальцах.

Я смотрел вслед уползающей полосе и понимал, что смотрю не с ужасом. Не с омерзением.

А с острым, голодным интересом. С тем самым зудом в кончиках пальцев, с каким я когда-то жадно смотрел на кованый боевой крюк в лапах пёсьеголового или на хороший, дорогой чужой клинок. Я смотрел, как эта безликая тварь вынимает живое место из ткани мира, и ловил себя на мысли: я бы тоже так хотел. Я хочу так уметь. Моя домашняя ручная темнота, что только гасит присутствие от глаз — она бы с радостью поучилась у этой твари. Она бы с удовольствием научилась вынимать людей насовсем. Она была ей как сестра. Младшая, злая, очень голодная и способная сестра.

Я шёл за стирателем к молниям не только сапогами. Я шёл за ним всем своим чёрным нутром.

— Идти можешь? — хрипло спросила Сандра, не поднимая опущенной головы.

— Могу, — сказал я ровным голосом.

И не двинулся с места.

Полоса неумолимо уползала к зарнице, старательно прибирая и стирая нашу дорогу далеко впереди нас. Нам было точно туда же. И всю оставшуюся долгую дорогу до выхода нам предстояло идти по вычищенному следу того, кто стирает любые следы.

И я, глядя в эту темноту, уже не очень понимал, кто кого на самом деле ведёт.

Третий день мы месили этот проклятый чёрный песок, уходя от погони, и третий день я уговаривал себя, что не голоден.

Выходило откровенно скверно. Голод сидел не в пустом брюхе, стянутом от недоедания так, что живот почти прилипал к позвоночнику. Он жил значительно выше — в груди, в том самом ледяном колодце под рёбрами, где у нормальных, не порченых людей, наверное, квартирует душа. У меня там прочно обосновалась тьма. После той проклятой лощины она проснулась тощая, донельзя злая и теперь непрерывно ныла. Не словами, понятное дело — её к человечьей речи не приучишь, у неё нет рта. Она просто тянула тоскливым ледяным сквозняком изнутри, нудно и выматывающе, как больной, гнилой зуб, который никак не хочет выпадать: дай. Покорми меня. Я задолжал ей огромную прорву ещё там, в медовой яме, когда черпал из неё полной пригоршней, чтобы ослепнуть на время и не сойти с ума от того непотребства, что творилось вокруг. Набрал в долг, щедро так, по-хозяйски, не торгуясь о цене. И вот теперь пришло время платить по счетам, кредитор настойчиво стучал в рёбра изнутри, требуя своё.

Проблема заключалась лишь в том, что кормить её было решительно нечем.

Тьма ест только одно блюдо. Тот самый мёртвый, сухой чёрный песок, из которого слеплена убитая тварь изнанки. Этот прах льнёт к живой крови, втягивается под кожу, жадно растворяется в венах и гасит взятый долг. Я выучил эту нехитрую, кровавую науку ещё в доме-храме, когда, отчаявшись, зарезал десятую тварь, и грязная тряпица с её песком к утру оказалась абсолютно пустой, а моя рука — здоровой. Хочешь, чтобы тьма не выгрызла тебя изнутри до сухой оболочки, хочешь остаться в своём уме — убей того, кто из неё соткан.

А мы три долгих дня никого не убивали. Мы только и делали, что драпали так, что пятки сверкали в полумраке. Три дня без крошки во рту. Три дня без единой капли воды. Три дня под чужим, равнодушным небом, где не бывает ни нормального солнца, ни ярких звёзд — только сизые, больные всполохи где-то на горизонте да вечная, промозглая ночь, от которой кости ломит. Сандра шла впереди. Ровно, тяжело, опираясь на свою палку, она читала этот проклятый, недружелюбный мир ногами и чуткими ушами в сто раз лучше, чем я — своими глазами. За ней, спотыкаясь, тянулась Ариана. Девочка из хорошего, тёплого дома, с манерами, с выправкой — сейчас от этой барышни осталась только упрямая, злая линия худых плеч. Она стирала ноги в кровь, падала на острые камни, вставала молча, отряхивая пыль, и упрямо шла дальше. Ни единой слезинки, ни единой жалобы. Я смотрел на её узкую спину и думал, что если мы когда-нибудь выберемся в реальность, я куплю ей самое большое и немыслимо сладкое пирожное. Если, конечно, в реальности ещё остались пирожные для таких, как мы.

А за нами шёл он. Наш терпеливый провожатый.

— Опять стоишь, — хрипло бросила Сандра мне в спину. Даже не обернулась. Она по моему сбитому, неровному шагу, по тому, как скрипит песок под подошвой сапога, читала меня чище и яснее, чем я сам. — Считаешь что-то.

— Считаю, — неохотно согласился я, пытаясь сплюнуть, но во рту было сухо, как в пустыне.

Я и правда напряжённо считал. Глаза. Две жёлтые, тусклые точки на верхушке наноса, слева, как раз на высоте собачьей холки. Они плелись за нами уже третий день кряду. Мгновенно гасли, сливаясь с чернотой, стоило мне остановиться и посмотреть в ту сторону в упор. И зажигались снова, стоило лишь отвернуться и сделать шаг. Тварь не подходила близко, держа безопасную дистанцию. Но и не отставала ни на ярд. Шла ровно, уверенно, по-хозяйски — так матёрый дворовый пёс трусит за телегой пьяного мясника, точно зная, что рано или поздно на кочках с возу свалится жирный кусок плоти. Куском плоти в этой математике были мы. И мясник был изрядно пьян от накопившейся усталости.

Это был шакал-эхо. Тварь-одиночка из той беззвучной, пакостной породы, что носит в зубастой пасти украденные чужие голоса. Для Сандры его просто не существовало. Как она ни вслушивалась, как ни поворачивала голову, ловя каждый шорох ветра, там, на гребне бархана, для неё была слепая зона, глухая, непроницаемая дыра в мире. Но у нас в трио так повелось с самого начала: чего не слышит она, то чую я. А я его прекрасно чуял. Плотную, ледяную вмятину в ночной стуже. Опасный провал в воздухе. Занятое хищником место, которое пахло смертью, пылью и бесконечным терпением.