Раньше, в прошлой, беззаботной жизни, до той кровавой лощины, я бы просто шёл и шёл вперёд. Сцепил бы зубы до крошева, не оборачивался и просил бы всех мыслимых богов, в которых отродясь не верил, чтобы этот выродок отстал. Ждал бы в холодном поту, пока эта тварь наберётся наглости, кликнет свою безгласную, голодную родню, и они обложат нас глухим, кольцом, как тогда, в каменной котловине Арианы. Сидел бы в глухой обороне, тыкал бы копьём во тьму, вздрагивал от каждого шороха и обречённо считал чужие, мерцающие глаза, пока не кончились бы силы.

Раньше. До того, как я постоял в жалком полушаге от Подметальщика. До того, как я своими глазами увидел, как из мира вынимают живое, стирают под корень целые куски реальности. До того, как понял одну пугающую, страшную вещь: мне это нравится. Тьме внутри меня это чертовски нравится.

Хватит быть дичью.

— Хватит, — сказал я вслух, и голос мой прозвучал сухо и ломко, как треск старой ветки.

Сандра остановилась. Повернула ко мне лицо, перетянутое грязной, пыльной тряпицей. Ариана тяжело, безвольно осела на песок прямо там, где стояла, обхватив руками острые, исцарапанные колени.

— Чего хватит? — спросила Сандра ровно, без эмоций.

— Бегать. — Я перехватил древко своего копья поудобнее, чувствуя, как дерево скользит в потной ладони. Осмотрел девчонок. — Мы сегодня никуда не уходим. У меня к этому жёлтоглазому ублюдку накопились серьёзные вопросы. Мы охотимся.

Идея была простая, прямая, как затрещина в кабацкой драке. Не можешь оторваться от того, кто идёт за тобой по пятам, не можешь сбросить назойливый хвост — значит, не сбрасывай. Заведи его туда, где удобно тебе, где ему не развернуться для прыжка, и с грохотом захлопни дверь.

Подходящее место я приглядел ещё засветло, в тот короткий, гнетущий серый час, когда изнанка мучительно притворяется, будто у неё бывает утро. Небо тогда светлеет до нездорового цвета грязного свинца, а тени ложатся резче и злее. Старая, глубокая промоина в цельном камне. Две скальные, выщербленные стенки сходились горлом, узким, максимум в две моих ширины плеч, и уходили вглубь, упираясь в тупик — глухой обвал, гладкую вертикальную плиту, по которой не вскарабкаешься, даже если у тебя когти вместо пальцев. Настоящая каменная кишка. Мешок. Тот, кто войдёт в это горло, выйти сможет только обратно. То есть — мимо того, кто будет стоять на входе. Мимо меня.

Я завёл девочек туда, в самую глубину, к холодному тупику. Камень под ногами был ледяным, выглаженным древними ветрами.

— На голый камень его не заманишь, — сказал я, оглядывая гладкий пол промоины. Голос гулял между стенами глухим, тревожным эхом. — Твари по камню ходить не любят. Следов не остаётся, когтям зацепиться не за что, чуять нечего. Значит, чёрный песок будет только в горле, у самого входа. Там я его и встречу. Вы сидите тут. На этой плите. Что бы вы ни услышали, что бы ни случилось — с камня не сходить.

Я посмотрел на Сандру. Та лишь коротко, утвердительно кивнула, принимая правила игры.

— Ариана. Свет держи погашенным. Поднимешь фонарь, только когда я крикну, и ни единым мигом раньше.

— А если ты не крикнешь? — тихо, почти беззвучным шёпотом спросила Ариана. Её тонкие пальцы крепко, до белизны костяшек вцепились в край изорванной юбки.

Я посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на выход из промоины, где клубилась обычная непроглядная сизая муть изнанки.

— Тогда тем более не поднимай. — Я немного подумал, прикинул самые паскудные варианты и добавил: — Сидите тихо, как мыши под веником, и ждите рассвета. Утром, может, он уйдёт. Сытый.

Шутка вышла откровенно дрянной. Повисла в холодном, стоячем воздухе, как брошенный кусок сырого мяса. Ариана заметно побледнела, сообразив, кем именно этот тварёныш будет сыт, если я так и не крикну. Сандра же не повела и бровью — в её слепом, замкнутом мире и не такие шутки щёлкались, как пережаренные семечки. Она только покрепче перехватила свою неразлучную палку.

— Оставь нам что-нибудь острое, — деловито, без тени страха попросила она.

Я молча вытащил из-за пояса старое жало скорпиона — кривой костяной шип на тугой обмотке, что давно таскал про запас, — и вложил в её протянутую руку.

— Не промажь, если что.

— Я никогда не мажу, ты же знаешь, — ровно ответила она.

Я кивнул, хотя она этого и не видела, вернулся в горло промоины, туда, где твёрдый камень сменялся наметённым сыпучим песком, и принялся вить капкан.

Тьма ходит на звук — это самый первый, базовый урок, который ты усваиваешь в Песках. И усваиваешь его обычно собственной шкурой, расплачиваясь клочьями выдранного мяса за каждый лишний, неосторожный шорох. Но эта тварь, что шла за нами, была не из простых дураков. Шакал-эхо сам мастер звука, виртуоз. Он живёт тем, что слушает, ворует чужое слово, чужой предсмертный крик или плач, а потом кидает его обратно, как сочную приманку, в самую темень. Дешёвым, глупым стуком палки о камень его не возьмёшь, он эту фальшь раскусит в один короткий миг. Значит, нужен звук живой. Тёплый. Неровный. Такой, на какой изголодавшийся хищник идёт, не задумываясь, повинуясь только инстинкту.

Я пошарил по карманам, поползал на коленях по дну промоины, загребая руками пыль, собирая всё, что могло звенеть. Улов был так себе, но для начала сойдёт. Три тонкие костяные пластины — обломки чьих-то рёбер, выбеленные временем и ветром дочиста, лёгкие, как пух. Плоский глиняный черепок с острым краем. Пару мелких, гладких камешков с естественными дырками. Я надёргал суровых нитей из подола своей рубахи, скрутил их вместе для крепости и нанизал всё это богатство. Получилась нехитрая, жутковатая гирлянда. Я подвесил её над самой узкой частью горла, привязав к каменному выступу в стене так, чтобы ночной сквозняк, который вечно, не переставая тянет по этим природным кишкам, лениво качал связку.

Кость мягко ударилась о кость. Черепок звякнул о камень. Тихий, неровный, сухой перезвон поплыл во тьме. Он не был похож на механический стук. Он был похож на голос. Будто кто-то живой сидит в глухой темноте, трясётся от невыносимого холода и страха и от нечего делать перебирает в дрожащих пальцах мелкие монетки или амулеты.

Но одного звона было мало. Это лишь повод повернуть ушастую голову. Нужна была настоящая наживка. То, от чего у зверя слюна закапает на песок.

Я закатал левый рукав рубахи, обнажая грязную кожу. Примерился резцом. Этот костяной резец жильца, с обмоткой из жёсткой, потёртой кожи на рукояти, я таскал за поясом ещё со времён дома-храма. Именно им я когда-то, в прошлой жизни, выколол глаз десятой твари, и с тех пор он прирос ко мне, как старый добрый долг, который всегда держишь при себе, чтобы не забыть. Я провёл острым, как бритва, краем по тыльной стороне левого предплечья. Прямо по живому, в пальце от старого, едва затянувшегося рубчатого укуса, который всё ещё ныл на скверную погоду.

Кожа послушно разошлась. Тонко, неглубоко, не до кости — я не собирался вскрывать себе вены, моя кровь мне ещё очень пригодится для драки. Выступили тёмные, густые, тяжёлые капли. Пахло железом, солью и потом. Я стряхнул несколько капель на песок ровно под звенелкой и для верности широко размазал подошвой сапога, чтобы запах разошёлся пятном.

Тьма льнёт к крови. Это я тоже знал твёрдо, без малейших сомнений. Чёрный песок, из которого слеплены местные обитатели, тянется к свежему, живому, красному теплу так же слепо и жадно, как голодная бродячая собака бросается на кость. Я сам видел своими глазами, как этот песок извивался и подползал к моей разодранной руке тогда, в лазе. Шакал — из той же проклятой породы. Кровь скажет ему то, чего не скажет сухой звон костей: тут не просто шумят. Тут шумит раненое. Тёплое. Ослабевшее. Добыча, которую можно брать голыми зубами.

Я отступил в густую тень скальной стенки, на полшага в сторону от входа, и плотно прижался спиной к холодному влажному камню, сливаясь с ним. Длинное копьё-жало взял в правую руку. Резец перехватил в левую. Камень холодил лопатки сквозь тонкую ткань рубахи. Воздух замер в ожидании. И я стал ждать.