Внезапно стена воющего ветра перед нами стала каменной, непроницаемой преградой. Я наткнулся на нее правым плечом, как на отлитую из прочного чугуна стену. Воздуха впереди больше не было. Только бьющая наотмашь, спрессованная до предела масса черного песка.

Я сделал последний, отчаянный рывок.

Я до сих пор не знаю, откуда взялись силы. Из чистой, концентрированной злости. Из первобытного, звериного желания не сдохнуть просто так, не оставив даже кучки костей. Я широко открыл рот, из разорванного горла не вырвалось ни единого звука, потащил скользкий ремень на себя, вкладывая в бросок последние остатки жил. Рванулся вперед всем телом, разрывая плотность грудью. Дернул девчонок за собой так резко и дико, что сквозь рев бури отчетливо услышал, как сухо хрустнул плечевой сустав у Арианы.

И вдруг невыносимая тяжесть исчезла.

Это произошло так быстро, так неестественно резко, что я потерял опору и тяжелым мешком рухнул вперед. Мы вывалились из бури, словно с хорошего разбега пробили толстую стеклянную стену. Поток, пытавшийся живьем содрать с нас шкуру, отрезало как острым ножом.

Я тяжело рухнул на разбитые колени. Камень под ногами оказался на удивление твердым, гладким, похожим на безупречно полированный черный обсидиан. Я проехался по нему, до самого мяса сдирая кожу с колен сквозь рваные штаны. Потянул за собой остальных на ремне. Мы упали бесформенной грудой изломанного, воняющего потом тряпья. Судорожно, с жадностью вытащенных из петли глотали воздух. Он был неприятно сухим, пахнущим тяжелой грозой и горелой смолой. Но он был чистым. В нем не было черного, режущего песка.

Я перевернулся на спину, заходясь страшным, надсадным кашлем. На гладкий камень летела густая черная слюна вперемешку с алой кровью. Сандра издавала жуткие, сипящие звуки, отчаянно пытаясь прочистить забитую глотку. Ариана просто лежала ничком, безвольно раскинув руки, хрипло, со свистом дыша.

Я с трудом оперся на левую руку, стиснув зубы от боли, и оглянулся.

Всего в пяти шагах позади нас бушевала абсолютно черная, непроницаемая стена. Буря ревела, грызла землю, поднимаясь глухим, бурлящим столбом до самых небес. Билась о невидимую черту, словно яростное море бьет в несокрушимый волнорез. Я видел, как там, внутри, кружатся оторванные глыбы камня. Но она не могла переступить за грань. Ни одна пылинка не залетала на нашу чистую сторону. Мы успели. Тьма нас выплюнула, подавившись нашими костями.

Я запрокинул гудящую голову. Небо над нами было абсолютно чужим. Оно больше не давило привычным грязным пеплом старых областей. Оно было иссиня-черным, пугающе глубоким, бездонным. И в этой вымораживающей выси беззвучно бились колоссальные, ветвящиеся во все стороны разряды ярких фиолетовых молний.

Они слепо пульсировали в звенящей, мертвой тишине. Резкие, холодные вспышки на мгновения освещали мертвую, гладкую равнину, раскинувшуюся на мили вокруг. Дно высохшего миллиарды лет назад океана из черного стекла, в котором отражался фиолетовый огонь.

На этой равнине там и тут возвышались странные остовы. Стеклянные, изломанные под дикими, неестественными углами. Огромные, застывшие кристаллы из мутного материала, не похожие ни на что живое. Они ветвились, создавая больные, чуждые узоры, от которых сразу ломило глаза. Место, где привычные правила реальности вывернуты наизнанку и растоптаны.

Это был долгожданный выход. Глубокая область Песков. Свет, от которого недвусмысленно тянуло вечностью и мертвым холодом бездны. Но это был свет. Слепота ушла.

— Мы… живы? — хрипло, едва слышно выкашляла Ариана.

Она медленно, пошатываясь, приподнималась на дрожащих локтях. Очередная ослепительная вспышка молний ярко осветила ее лицо. Жуткая, нечеловеческая маска из въевшейся черной грязи, пота и засохшей коркой крови. Волосы намертво слиплись в жесткую корку. Глаза лихорадочно, больно блестели. Светлячок в ее руках давно погас, но теперь он был и не нужен. Фиолетовые всполохи щедро заливали ее бледным, мертвенным сиянием.

Я открыл рот. Колючий, невыносимый ком в горле — ледяной ошейник тьмы — неожиданно дрогнул. Я почувствовал этот щелчок абсолютно физически, как оборвавшуюся натянутую струну. Ком мгновенно рассыпался в труху, растаял на языке горькой, жгучей солью, оставив после себя лишь саднящую рану. И исчез без следа. Уступил место горячему, чистому воздуху, с жадностью хлынувшему в расправленные легкие.

Долг уплачен сполна. Тьма получила свою цену болью и послушно отступила в свои границы. Вернула мне мое.

Я осторожно попробовал сглотнуть. Больно, словно прожевал колючего ежа. Но терпимо. Жить можно.

— Живы, — произнес я.

Мой голос прозвучал омерзительно. Будто кто-то с остервенением скрежетал ржавой ножовкой по листу кровельного железа. Надтреснутый, сухой, совершенно чужой звук. Я рассмеялся. Каркающий, злой смех, от которого разбежались бы даже портовые крысы. Я кашлял, плевался черной кровью, хрипел. Но смеялся. Мы выжили. Тьма подавилась. Слова снова обрели свой вес и смысл.

Я тяжело сел, жмурясь от простреливающей, острой боли в спине. Принялся отвязывать от левого запястья кожаный ремень. Кожа под узлом была напрочь стерта в кровавое месиво, обнажая белые жилы. Я даже не поморщился — пальцы делали грязную работу сами собой. Криво, зло усмехнулся, запрокинув голову и глядя на беззвучные небеса, исполосованные фиолетовым огнем.

— Живы, Ваше Сиятельство. — Я с отвращением сплюнул на гладкий обсидиан. — И, кажется, мы все-таки пришли. Добро пожаловать на конечную остановку. Выходим из вагонов, не забываем свои оторванные конечности. Следующая станция — ад.

Глотать толченое стекло на завтрак, обед и ужин — так себе диета. Но выбирать не приходилось. Кожа на лице стянулась в сухую, болезненно зудящую корку, готовую лопнуть и пустить кровь от любой попытки просто скривить губы. Каждый судорожный вдох отдавался в ребрах тупой, глубокой, рваной болью, будто там, внутри грудной клетки, кто-то невидимый с упоением проворачивал толстый ржавый гвоздь. Отличный выдался денек. Просто праздник какой-то.

Мы сидели на гладком, как стоячая ледяная вода, абсолютно черном обсидиане. Великая буря черного песка, эта слепая, ревущая и безжалостная тварь, пожевала нас своими шершавыми челюстями, выплюнула и с торжествующим воем умчалась куда-то дальше во тьму. Перемалывать в мелкую пыль чужие кости. Я сипел, пытаясь протолкнуть воздух в сжавшиеся легкие. В груди что-то противно хрипело и мерзко булькало при каждом выдохе, отдаваясь вкусом железа на языке. Тьма взяла свою плату сполна. Она сожрала мою боль, протащила нас сквозь безжалостную мясорубку мертвых Песков и, по какой-то нелепой случайности, оставила жить. Какая неслыханная щедрость. Аж выть хочется от нахлынувшей благодарности.

Я медленно, стараясь не тревожить отбитую шею, скосил глаза вправо. Ариана. Девочка-солнце окончательно потухла. Ее внутренний свет, который еще недавно казался неисчерпаемым, выгорел досуха, до самого донышка, не оставив после себя ни единой жалкой, согревающей искры. Она сидела на холодном стекле, плотно обхватив руками худые, острые колени, прижав подбородок к груди. Мелко, часто дрожала, как выброшенный на жестокий мороз слепой щенок. Ее роскошные светлые волосы, за которые в любом столичном квартале просили бы золотом по весу, теперь безнадежно слиплись от грязи, густого пота и запекшейся черной крови, превратившись в жесткий, воняющий гарью войлок.

Сандра сидела слева от меня. Прямо, спина натянута боевой струной тяжелого арбалета. Слепая, ровная, пугающе невозмутимая. Ни одного лишнего движения. Только побелевшие до синевы костяшки длинных пальцев, намертво вцепившихся в древко верного копья, с головой выдавали то, чего на самом деле стоило ей это ледяное внешнее спокойствие. Идеальная гончая, загнанная на краю пропасти до полного истощения.

Мы выжили. Три изломанных, перепачканных грязью калеки на бесконечном куске мертвого черного стекла под чужим, равнодушным небом.