— Ты не видишь, — сказала Сандра.

Она это не спросила. Она это констатировала. Она всю свою жизнь слышала, как ходит слепой человек; она знала эту неуверенную, осторожную поступь на себе, по своим собственным набитым шишкам.

— Не вижу, — коротко признался я. Врать дальше было бессмысленно и глупо.

Сандра помолчала. Лицо её, насколько я помнил, всегда оставалось непроницаемым. Потом она заговорила — буднично, ровно, совершенно без той липкой жалости, которую я так ненавидел. Тем же самым сухим, спокойным голосом, каким сообщают, что вода во фляге на исходе.

— Вернётся, — отрезала она. — Ты зрячим родился. Твоё тело своё помнит, и привычку видеть оно держит крепко. Это не моё увечье, не навсегда.

Она шагнула ближе, поймала мою руку в темноте, привычно и уверенно устроила её у себя на плече. Поудобнее. На долгую, трудную дорогу, которая нам ещё предстояла.

— У меня такой привычки не было, мне и возвращаться было некуда, — добавила она так же спокойно. — А ты потерпи. День потерпи, может, два. Поведу пока тебя. Должна же я тебе хоть раз вернуть должок.

Вернуть. Я усмехнулся про себя разбитыми, солоноватыми от крови губами. За те четыре крошечных глотка воды на страшном венце. За ту флягу-доверие, которую я ей протянул. Слепая девчонка собиралась вести слепого парня через смертельную степь и на полном серьёзе считала это справедливой уплатой по долгу, которого я с неё никогда не брал и брать не собирался.

С другой стороны раздался шорох осыпающихся камней. Ариана подошла молча. Она не стала перекидываться словами, не стала задавать неудобные вопросы, которые наверняка жгли ей язык. Она просто взяла меня за левую, висящую плетью руку — не за ремень на поясе, как раньше, а за саму руку. Как берут того, кто совершенно беспомощен и кого теперь ведут.

Дочь света не спросила, что это была за вязкая, пугающая тьма вокруг нас. Не сейчас. Для этого будет время потом. Она просто переложила мою безвольную ладонь себе на плечо — точно так же, как я сам перекладывал её ладонь сотню раз до этого, когда вёл их обеих через кошмар.

И мы пошли дальше.

Теперь они вели меня вдвоём. Сандра слушала степь за нас троих, своими невероятными ушами ловя каждый малейший шорох сухого ветра. Ариана смотрела за нас троих, выискивая во вспышках зарниц безопасный, ровный путь. А я шёл посередине, тяжело опираясь на обеих, и не видел перед собой ничего, кроме сплошной, безразличной, непроглядной черноты.

Всю эту долгую дорогу по мёртвой степи я был тем, кто ведёт. Парнем, который слышит куда хуже Сандры, который видит хуже любого зрячего, но упрямо идёт впереди и сам решает, куда мы свернём. Тем, кому, по большому счёту, никто в этом мире не нужен. Население один человек, сам себе и казначей, и войско, и судья.

А теперь меня осторожно вели за руки через беспросветный мрак. Слепого и беспомощного, как саму Сандру там, на каменном венце. Как забытый на вокзале саквояж, который с трудом тащат по длинному тёмному коридору к выходу. Глаза свои я добровольно отдал темноте в уплату за их жизни, и она их пока не вернула.

Вернёт ли она их вообще — мне никто не обещал. Счёт в этой игре вела она. И правила тоже устанавливала она.

Шаг. Правая нога уходит в вязкое крошево. Вытянуть её, превозмогая тупую, ноющую боль в забитом мышцами бедре. Перенести вес всего тела. Шаг. Левая нога. Хруст. И снова этот проклятый хруст.

Считать шаги — верный способ окончательно свихнуться, но если я перестану это делать, то просто забуду, как ходить. Говорят, если преисподняя всё-таки существует, там обязательно варят грешников в огромных чугунных котлах с кипящей смолой под заунывные монотонные хоралы. Брехня полная. Смола стоит приличных денег, дрова нужно рубить топором до седьмого пота, а котлы — регулярно скоблить от накипи и пригоревшего мяса. Настоящий ад предельно дешев в обслуживании. Там просто заставляют идти вслепую по бескрайнему чёрному песку. Часами. Сутками. Вечность.

Ты идёшь, намертво, до побелевших костяшек вцепившись одной рукой в жёсткую ткань одежды Сандры, другой опираясь на хрупкое, острое плечо Арианы, и чувствуешь себя самым бесполезным, тяжелым и никчемным куском мяса во всех обозримых областях.

Всю дорогу по этой проклятой, выжженной степи я был тем, кто ведёт. Я был глазами, ушами и единственным чутьём нашего крошечного, чудом уцелевшего отряда. Человеком, которому, по большому счету, никто никогда не был нужен. Суверенное государство с населением в одного озлобленного жителя: сам себе казна, сам себе армия, сам себе трибунал и расстрельная команда у грязной кирпичной стенки. А теперь меня вели за ручку сквозь непроницаемую, густую, как деготь, черноту. Слепого, беспомощного и отчаянно тяжелого.

Я болтался между девушками, как плохо завязанный мешок с сырой требухой, сбивая им ритм шага и заставляя тратить последние, выскребенные со дна крохи сил на то, чтобы я не рухнул мордой в этот вечный песок. Свои глаза я по глупости отдал местной темноте по долговой расписке с открытой датой, и она пока совершенно не спешила возвращать долг.

Мы шли. Точнее, шли они, а я тупо переставлял ноги, как деревянный болванчик, чувствуя, как с каждым неловким движением сухожилия под коленями натягиваются до предела, готовые лопнуть с мерзким звуком, словно перетянутые струны паршивой трактирной лютни. Ботинки набрали в себя столько жесткого песка, что казались отлитыми из свинца. Каждый подъем стопы давался с таким невероятным трудом, будто я вытягивал ноги из густой, засасывающей болотной топи.

Слепота — это вовсе не когда вокруг просто темно. Темно бывает ночью в казарме, когда ты лежишь на жесткой казенной койке и смотришь в потолок, точно зная, что там, наверху, есть подгнившие балки, сырость и пыльная паутина. Темно бывает в карцере приюта, когда тебя запирают за драку с надзирателем, и ты сидишь на холодном каменном полу, обхватив колени руками. Но даже там, в этой темноте, всегда есть объем. Там есть пространство, которое можно пощупать руками, углы, в которые можно забиться спиной, сквозняк, который можно поймать горячей щекой.

Слепота областей — это совершенно иная тварь. Это когда мир сжимается до размеров твоего собственного черепа, а снаружи, за стенками кости, остаётся только монотонный, сводящий с ума хруст песка под чужими подошвами и сухой, мертвый запах пыли. Ты заперт в костяной коробке наедине со своими мыслями, и, видит бог, это исключительно дерьмовая компания. Мысли у меня всегда были паршивыми, а теперь они ещё и начали откровенно отдавать кислятиной скорой смерти.

Я вцепился в левый рукав Сандры так, что у меня свело фаланги пальцев. Ткань ее куртки намертво задубела от въевшегося пота и пыли, превратившись в грубый наждак, стирающий кожу на моих руках. Сандра шла ровно, без рывков, экономя каждое движение своего тела, как старый солдат, отмахавший пешком полстраны на одних сухарях и злой воле. Слева моя ладонь тяжелым грузом лежала на плече Арианы. Аристократка была значительно ниже ростом, и мне приходилось сутулиться, чтобы не стаскивать её назад своим весом. Её плечо под моей рукой казалось острым, до звона напряженным камнем. Она дышала тяжело, с влажным присвистом, но упрямо не сбавляла шаг.

Они не жаловались. Ни разу за эти бесконечные часы слепого хода. Ни одного упрека, ни одного тяжелого вздоха о том, что без меня, без этой стопудовой колоды на шее, они ушли бы вдвое дальше и быстрее.

Меня это бесило. Злило до скрипа зубов. Жалость к себе — дрянное чувство, годное разве что для завсегдатаев дешевых портовых пивных, но чужое благородство, когда ты висишь на нем мертвым грузом, давит еще сильнее, размазывая остатки твоей гордости по черному грунту. Я бы предпочел, чтобы они в голос ругались. Чтобы Сандра зло огрызнулась на то, как я оттягиваю ей рукав вниз, сбивая ей дыхание. Чтобы Ариана прошипела сквозь зубы, что я в очередной раз отдавил ей ногу своими неповоротливыми ботинками, и пообещала высечь меня на конюшне, если мы когда-нибудь выберемся к людям. Но они молчали. Только хруст, хруст, хруст. И мое собственное сиплое дыхание, царапающее пересохшую, как старая подошва, гортань.