Вот, значит, как оно обернулось. Я наметил себе это укрытие, тащился к нему через всю гряду, стирая ноги, понадеялся спокойно отлежаться — а его уже заняли, обжили и бросили. Кто-то прошёл здесь раньше меня. Встал на моё место. Сел к моему огню, которого у меня нет и в помине. Обглодал свою кость и ушёл, оставив мне лишь холодную золу и вытоптанный песок. В груди у меня поднялось что-то мелкое, злое, отчаянно мальчишеское — глупая, ни на чём не основанная обида нищего хозяина, который вернулся в свой угол и нашёл на лежанке чужой грязный след.

Я присел на корточки у самого края круга, стараясь не дышать поднятой пылью, и стал читать стоянку, как открытую книгу.

Камни для очага натасканы с ближней гряды. Не торопились, значит. Не прятались впопыхах, кидая в огонь что попало, — разбивали лагерь основательно, по-хозяйски. Кость у углей не просто обглодана голодными ртами. Она разрублена. Чем-то тяжёлым, невероятно острым и ровным, одним уверенным молодецким ударом — белый костяной срез гладкий, как отполированный спил дерева.

У них есть железо. Настоящее кованое железо, а не заточенные глиняные черепки да обломки тварьего хитина, как у нас с Сандрой. Я невольно скосил глаза на собственное оружие — кривоватый дверной брус, к которому я кишками и жёсткими ремнями примотал ядовитое жало скорпиона. Хорошее копьё. Своё. Кровью и потом добытое. Но рядом с этим гладким, хирургическим срезом на прочной кости оно вдруг показалось мне ровно тем, чем и было на самом деле: костылём. Жалкой палкой с привязанным шипом. Мне впервые за всё это долгое время остро, до зуда в перепачканной ладони, захотелось взять в руку настоящее лезвие. Не обломок. Не самоделку. Сталь.

Я отогнал дурную, несвоевременную мысль и стал читать следы дальше. Песок утоптан по-разному. Вот тут плотно сидели плечом к плечу, грелись. Там, где вмятины подлиннее, — лежали, расслабленно вытянув ноги к спасительному теплу. А вот здесь, с самого края, ходил один. Размеренными шагами, по одному и тому же утоптанному маршруту. Часовой. У них выставлен караул по всем воинским правилам.

Огонь. Сталь. Караул. Порядок.

А ещё у них были дьявольски хорошие подошвы. Я пригляделся к самому чёткому следу: широкий, ровный, с глубоким резным протектором и тяжёлым литым каблуком. Детская или босая нога так глубоко и чётко песок не продавит — тут шёл кто-то крепкий, тяжёлый, сытый, обутый на совесть за хорошие, полновесные кроны.

— Сколько их? — напряжённо спросила Сандра. Она стояла рядом, склонив голову к левому плечу, и вслушивалась в мёртвую стоянку так, словно та ещё гудела обрывками чужих разговоров.

— Четверо. Может, пятеро — следы у костра накладываются. — Я тронул загрубевшими пальцами утоптанную дорожку часового. — И они спокойные. Жгли огонь в полную силу. Не прятали пламя за высокими камнями, не боялись, что их увидят.

— Огонь ночью в Песках — прямая приманка для всего голодного, что тут водится. Значит, либо они клинические дураки…

— …либо умеют правильно встречать то, что обычно приходит на огонь.

Я договорил её мысль вслух, и от собственных слов нам обоим разом стало предельно неуютно. Дураки в этой пустыне не доживают до аккуратных костров с грамотно выставленным караулом. Значит, не дураки. Прожжённые волки.

Люди. Здесь совсем недавно были живые, настоящие люди. Жгли костёр, ели горячее мясо, спокойно сидели плечом к плечу, шутили, наверное. Сердце у меня глупо подскочило под рёбрами раньше, чем успела включиться холодная голова. Наши? Кто-то чудом уцелел из разбитой партии? Кто-то ещё из тех восьмидесяти шести дошёл сюда, сбился в крепкую кучу, раздобыл настоящее железо и выжил назло всему?

А холодная голова с некоторым опозданием задала правильные, колючие вопросы: какие именно люди? Почему так открыто, в полную силу жгут огонь, плюя на маскировку? И главное — куда они идут?

Я крепче перехватил древко своего жалкого копья и тронул Сандру за плечо, останавливая. Щенячья радость испарилась так же быстро, как вспыхнула, уступив место липкому, въевшемуся глубоко под кожу страху. В Песках тот, кто сидит у огня сытый, вооружённый и уверенный, для таких драных оборванцев, как мы, бывает пострашнее любой голодной твари из темноты.

— Марк. — Сандра вдруг присела на корточки у самого кострища, плавно повела раскрытой ладонью над чёрной золой и резко, как от сильного ожога, отдёрнула руку. — Тёплая.

— Что?

— Зола тёплая. Жар ещё идёт от углей. Они ушли отсюда совсем недавно.

Она поднялась, торопливо отряхивая колени, и лицо у неё было непростое. Собранное, жёсткое, как перед прыжком в ледяную воду с большой высоты.

Я молча обошёл кострище по широкому кругу — и на плоском камне рядом с углями увидел знак.

Это была не праздная резьба от скуки на привале. Свежие, резко белеющие борозды, процарапанные чем-то тяжёлым и железным — грубо, с силой, очень уверенно — прямо поверх древней тёмной корки старого камня.

Косой клин. А над ним — три коротких параллельных реза.

Я провёл по глубоким бороздам грязным пальцем. Края были острые, они ещё цеплялись и царапали кожу, их не успело замыть и обкатать ветром с мелким песком. Знак резали на днях. Может, даже сегодня утром. Не годы назад.

Я не знал этого символа. У нас в приюте таких сроду не ставили, в эшелоне — тоже. Но тот, кто с таким яростным нажимом вырезал его на камне, явно хотел, чтобы знак нашли идущие следом. Камень был развёрнут и подпёрт так, что «смотрел» своим плоским лицом точно на узкую тропу между грядами — ровно туда, куда лежала наша дальнейшая дорога.

Тот, кто метит дорогу на камне, обычно рассчитывает по ней когда-нибудь вернуться. Или ведёт по своим меткам других — тех, кто идёт позади. Своих.

Я выпрямился, поправил ноющим плечом ремень лотка. И куски жёсткого мяса внутри, и пустой глиняный горшок вдруг зашуршали, стукнули, обрели вес и голос — стали пугающе громкими в пустынной тишине. Всё, что мы тащили на своём горбу и берегли пуще глаза, — воду, мясо, редкую тару, трофейное скорпионье жало за тридцать полновесных крон, — здоровые, сытые люди со сталью могли отобрать у нас быстрее, чем я успел бы вслух перечислить весь этот жалкий скарб. А ещё у нас была слепая девчонка, про которую любая ватага наёмников на свете скажет всё то же, что говорят всегда. Обуза. Добыча. Полезная вещь.

— Идём за ними? — тихо спросила Сандра.

По её ровному голосу было совершенно не понять, что она сама об этом думает. Был у неё такой редкий талант: спрашивать сухо, без единой интонационной подсказки, оставляя всё бремя принятия решения на мне.

Я долго смотрел на свежий клин с тремя резами, процарапанный сильной, уверенной рукой поверх тысячелетнего камня.

— Идём к жилке, — сказал я наконец, перехватывая древко поудобнее, чтобы ладонь не скользила. — Как и шли. Курс не меняем. Только смотреть теперь будем в обе стороны сразу. Вперёд — на тварей. Назад — на людей.

Сандра коротко кивнула и привычно поставила худую руку мне на плечо. Я повёл её прочь от тёплого чужого кострища, вверх по каменистому склону, к узкой тропе между грядами. К той самой, на которую так старательно «смотрел» подпёртый камень со свежим знаком.

Куда бы ни шли эти вооружённые люди со сталью и огнём, шли они туда же, куда и мы, — к жилке света, к далёким молниям, к Вратам. К единственному выходу. По одной дороге. А дорога в Песках узкая, не разминёшься. Рано или поздно она сводит вместе всех, кто на неё ступил, — хотят они того или нет.

И почему-то от простого, казалось бы, слова «люди» мне не стало спокойнее. Ни на один несчастный вдох.

Спать на камнях, когда у тебя под кожей гуляет озноб, — занятие на любителя. Я к таким не относился.

Огонь мы той ночью не жгли. И не из каких-то там высоких соображений, а из банальной, кристально чистой трусости. Впереди, на полперехода от нас по ущелью, шагали четверо или пятеро крепких ребят. И судя по их литым каблукам и тяжёлому железу, они умели за себя постоять. Раз уж они не постеснялись запалить костёр в полную силу посреди голодных Песков, значит, гостей не боялись. А может, и ждали. Я напрашиваться в гости не планировал. Особенно в качестве дичи.