Я медленно опустился на корточки, чувствуя, как по взмокшей спине стекает холодная капля пота. Присмотрелся к следам. Маленькие. Босые? Нет, пальцев не видно, край отпечатка слишком мягкий и смазанный. Значит, ноги замотаны в тряпичные обмотки. Вроде моих, только намотаны гораздо аккуратнее. Шаг короче моего на добрую мужскую ладонь, и мелкий песок под ступнёй проседал едва-едва, почти незаметно. В приюте я научился безошибочно взвешивать людей на глаз и по звуку шагов — скудная кормёжка очень быстро приучает к наблюдательности. Так вот, этот невидимка весил точно меньше любого сопливого заморыша из нашей младшей спальни.

Появились эти новые следы совершенно точно после меня. Кромки отпечатков были ещё свежими, острыми, не тронутыми ветерком, тогда как мои собственные уже успели слегка оплыть по краям. Картина складывалась препаршивая. Пока я до кровавого хрипа воевал со скорпионом, истекал кровью, валялся в пыли и пировал его вонючими внутренностями, этот лёгкий и дьявольски умный некто стоял где-то здесь, совсем рядом, на этой самой улице. Стоял. Внимательно смотрел на бойню. Слушал мои крики. И, что самое скверное, может быть, он не ушёл до сих пор.

Ребёнок, — настойчиво говорили мне следы. Обычный человеческий ребёнок или что-то, очень и очень на него похожее. Вот только дети по мёртвым городам в областях просто так не гуляют.

Я поудобнее перехватил своё новое копьё, выпрямился и шагнул в темноту улицы.

Левая рука дёргала на каждом шаге. Она пульсировала тяжело, горячо, в такт колотящемуся сердцу, и яростно голосовала за то, чтобы сесть, где стоишь, вытянуть гудящие ноги и сдохнуть прямо здесь, желательно с минимальным комфортом. Но ночевать в мертвом городе я не остался — спасибо, обойдусь без такого соседства. Одно дело — прятаться среди глухих руин от крупной твари, которую ты хотя бы видишь и слышишь, и совсем другое — ложиться спать на голых камнях между идеально обглоданными костями прежних хозяев и тем безымянным, кто полдня беззвучно гулял ровно по моим следам. Выбор «уйти» сделался сам собой, без долгих раздумий. Ноги просто переставили меня за воображаемую черту, где кончались битые кувшины, мёртвая брусчатка и начинались чистые чёрные барханы.

Я вытащил себя за крайние дома, протащил своё тело ещё добрую сотню шагов по сыпучему песку, пока город за спиной не превратился в неровный тёмный горб на фоне ещё более глухого и тёмного неба. На отшибе, среди невысоких волн песка, обнаружился одинокий сарай. Точнее, четыре оплывшие глиняные стены без крыши и глубокий нанос песка в углах, щедро намётенный местным невидимым ветром. Роскошные хоромы для бродяги. Я ввалился туда, едва не запнувшись о порог, которого уже не было, и устроил себе первый настоящий привал. Забился в самый глубокий и тёмный угол, намертво втиснул саднящую спину в стык шершавых стен, чтобы ни одна тварь не смогла подойти сзади. Полупустую флягу бережно сунул под левый бок, а в правую руку вцепил тяжёлый каменный черепок, заменявший мне нож. Хватка была такой, что побелели костяшки.

Настал долгожданный час пира духа и плоти. Я вытащил из-за пазухи припрятанную полоску сырого скорпионьего мяса. На ощупь оно напоминало грязную подмётку от старого армейского башмака, на запах — застарелую кислятину, густо смешанную со смертью и падалью. Я откусил кусок. Челюсти долго, с нарастающим омерзением жевали тугие резиновые волокна, отчаянно пытаясь размолоть их в нечто хотя бы отдалённо съедобное, чтобы протолкнуть этот ком в сухое, как каминная труба, горло. Запил я эту дрянь двумя глотками мутной, омерзительной скорпионьей жижи. Глотки я растянул на четыре крошечных приёма, жадно катая густую солоноватую жидкость по языку, отчаянно обманывая измученное тело. Богатый стол, достойный лучших домов Лодена, если, конечно, не дышать носом и не думать о том, чью густую кровь ты сейчас глотаешь.

А потом явилась беда, откуда я её совершенно не ждал и к которой не был готов: мне невыносимо захотелось спать.

Не просто «вздремнуть» или закрыть на минутку режущие от пыли глаза. На меня с размаху рухнула чугунная плита абсолютной усталости. Глаза налились свинцом, веки стали весить по пуду каждое, затылок неудержимо потянуло вниз, к сведённым коленям.

Звучит, конечно, обхохочешься. Я и так находился во сне — куда мне было проваливаться дальше? В сон внутри сна? В подвал подвала? В какую-то дурную сказку про бесконечные лестницы вниз? Но моё избитое тело о высоких материях ничего не знало: оно честно отпахало жестокую драку с ядовитой тварью в переулке, словило порцию отравы, отшагало долгую, выматывающую дорогу по сыпучему песку, и теперь у него банально слипались глаза. Оно громко и безапелляционно требовало отключки.

А я сидел, криво привалясь к осыпающейся глиняной стене, стиснув зубы, и трясся от липкого, ледяного страха.

Никто ведь в приюте не потрудился объяснить, что бывает, когда засыпаешь внутри областей. Нам читали правила поведения за Вратами, нам ставили ментальные блоки, нас учили резать чужие глотки правильным хватом и быстро бегать по пересечённой местности, но ни одна скотина в казенной форме не сказала на брифинге: «Эй, парни, а если вы там случайно прикорнёте от усталости, то…» Что — то? Проснёшься тут же, в этом проклятом глиняном сарае, в обнимку с тупым камнем? Или провалишься ещё глубже, в какие-нибудь мрачные нижние ярусы этого кошмара, откуда вообще не предусмотрено хода наверх? Или — и от этой мысли по спине градом потёк холодный пот — ты просто откроешь глаза там, в реальности, в Виндхольме, в огромном гудящем зале с сотнями коек, а здесь навсегда оставишь пустую мясную шкуру на радость ночным визитёрам? Вывалишься из сцепки, оставив свою живую проекцию болтаться на местном ветру, как сорванное бельё?

— Веллер, — хрипло, едва разлепляя запёкшиеся губы, сказал я пустой стене напротив. — Господин старший инструктор. В вашем чёртовом уставе была дыра размером с кулак. И теперь я в неё падаю.

Стена ожидаемо не возразила. Веллер тоже промолчал — видимо, был сильно занят, вписывал в казённый журнал очередного не вернувшегося покойника, аккуратно выводя цифры. Я ещё отчаянно пытался зажать край черепка покрепче, так, чтобы острый скол глубоко впился в ладонь и резкой болью отогнал наваливающийся дурман, но пальцы слушались паршиво. Они разжимались сами по себе, словно чужие. Хватка неумолимо слабела с каждым ударом сердца. На втором или третьем глубоком клевке носом я окончательно перестал бороться и просто камнем рухнул в густую, удушливую темноту.

…И проснулся.

Резко. Судорожным, паническим вдохом, рванув воздух пересохшим горлом так, что закололо в груди, дёрнувшись всем телом навстречу невидимой опасности.

Тут же. В том же проклятом сарае без крыши, у той же холодной осыпавшейся стены, с тем же тупым куском камня в окоченевшей, сведённой судорогой правой руке. Целый. Никто меня не сожрал, пока я безвольно пускал слюни на чёрный песок. Я никуда не провалился, не выпал из сцепки Врат, не очнулся привязанным к койке в Виндхольме. Сон внутри областей оказался самым обычным, глухим человеческим сном уставшего куска мяса, дошедшего до предела. Разве что без малейших сновидений — просто плотная, как старый войлок, темнота, и всё. Вырубился — включился. Видимо, глубже этого места падать было уже физически некуда. Самое дно колодца.

Я осторожно пошевелил затёкшими пальцами, разгоняя дурную кровь по жилам, и мысленно решил считать это хорошей новостью — тем более что других новостей в этой дыре пока не намечалось и вряд ли предвиделось.

Ночь — или что тут за неё сходило — благополучно миновала. Небо оставалось таким же ровным, безликим, серым и давящим, как перевёрнутый чугунный котёл, из которого выкачали весь воздух. Я достал остатки вчерашнего скорпионьего мяса. Пока челюсти механически, преодолевая тошноту, перемалывали утреннюю порцию резины, я против воли думал про тех, кто остался там, снаружи областей.