— Восемь здоровенных носильщиков, и писарь с посохом девятым. У каждого плечи — как у нашего Брама. — Я откинулся затылком на холодный камень, смотрел в низкое глухое небо без единой звезды. — Я посчитал дважды. Туда, когда они шли к нише, и обратно, когда уходили. Арифметика короткая и категорически не в нашу пользу. Убьют и не заметят. Размажут по камням.

— Скажи это вслух. До конца.

— Мы не могли. Никак. — Я выговорил это настолько спокойно, насколько вышло с застрявшим в горле колючим комом. — Сегодня — не могли.

Она коротко кивнула. Слово «сегодня» повисло между нами в стылом ночном воздухе, как мокрое бельё на морозе, — встало колом, твёрдое, звенящее, и убрать его было уже нельзя. Мы оба старательно сделали вид, что так и надо. Что завтра мы станем сильнее. Что завтра будет иначе.

Помолчали, слушая огромную давящую тишину. Потом Сандра сказала совсем тихо, почти неразличимым шёпотом:

— Мы ведь тоже спим. Каждый привал. По очереди закрываем глаза.

— Мы просыпаемся. Пока что.

— Он, наверное, тоже так думал. — Она повела лицом туда, куда пару часов назад мерно ушла колонна. — Лёг на привале, уставший в хлам, как мы. Сторожа рядом не было. Или был, да сам задремал, не услышал мягких шагов. А потом просто не встал — и его заботливо подобрали. Где-то же его на этой бескрайней пустоши подняли, Марк. С земли.

Спорить с этой железной логикой было нечем. Крыть нечем. Я тупо слушал, как дёргает и мучительно ноет раздутая рука, и с тоской думал, что с этого вечера каждый наш будущий привал чудовищно подорожал. И скудная вода в лотке тут ни при чём. Платить теперь придётся другим — животным страхом закрыть глаза.

— Уговор, — сказал я, поворачиваясь к ней всем корпусом. — Будим друг друга предельно жёстко. Если сон пошёл не такой, если дышать начал редко, как тот парень, — трясти за плечи, бить по щекам. Сразу, изо всех сил, не жалея. Хоть ногами пинай.

— Бей, — легко согласилась Сандра. Зашуршала бумагой, нащупывая слепня. — Только номерок мой казённый раньше времени с шеи не снимай. Понял меня, мародёр?

— Дура слепая.

— Сам дурак. — Она сунула в рот сушёного слепня и с хрустом его разгрызла. — Спи первым. Я посижу, послушаю ночь. Руке твоей укушенной всё равно не до сна, вот и…

Она не договорила.

Я ощутил это сразу, через плечо, которым в тесноте ложбины касался её плеча: Сандра выпрямилась, натянулась звенящей, готовой лопнуть струной, подалась вперёд. Я успел развернуться и перехватить её под спину — прошлый раз с её припадком научил реагировать быстро, — и слепые мёртвые глаза распахнулись во всю свою жуткую белую ширь. Она смотрела сквозь меня, сквозь край земляной ложбины, сквозь густую чернильную ночь.

— Огонь, — сказала она чужим, монотонным размеренным голосом, от которого мороз продрал по спине. — Белый огонь. Стоит высоким кругом, как шатёр кочевников. Внутри шатра — девочка. Одна. Снаружи глухая плотная темнота, и в темноте горят глаза. Семь… и ещё семь. Четырнадцать глаз. Сидят кругом. Ждут. Они умеют ждать вечно, а она нет. Огонь уже оседает по краю. Марк. Огонь у неё быстро кончается.

Глаза её резко закрылись. Она безвольно обмякла мне в руки — лёгкая, пустая, выпитая до дна, как тогда, на каменном дворе, — и ровно через три долгих вдоха её тонкие пальцы ожили, зашевелились, как слепые паучьи лапки. Уверенно нашли в темноте моё запястье.

«Не слышу», — выстучала она ногтем по коже. Ровно, чётко, без тени паники. Учёная.

«Знаю. Сто сорок. Считаю пульс», — выстучал я в ответ её тайной грамотой, медленно, стараясь не переврать с непривычки ни единого знака, чтобы она не сошла с ума в своей темноте.

Потом осторожно, чтобы не разбудить лишний шум, переложил её на холодный песок. Поднялся на самый край осыпающейся земляной кромки и посмотрел туда, куда только что неотрывно смотрело её слепое видение, — вперёд, далеко за голую целину, левее тёмной жилки сухого русла.

Сначала там не было ничего, кроме вязкого, непроглядного мрака. Ни единой искры.

Потом — было. Над дальним рваным краем песков, у самой земли, упорно и зло стояло тусклое пятнышко света. Белое, ровное, совсем не похожее на бешеный рваный свет далёких зарниц. Пока я смотрел, щурясь до боли в глазах, оно ощутимо просело вниз, будто придавленное огромной тяжестью, — и с невыносимым трудом поднялось снова, чуть ниже прежнего уровня.

Оно дышало. Из последних сил.

Я бесшумно съехал по склону обратно на дно ложбины, безошибочно нашёл в темноте ладонь Сандры и выстучал один короткий, ясный удар: один. Я один, я здесь, я иду к тебе.

Она не стала переспрашивать. Сильно, до синяков перехватила моё здоровое запястье и выстучала то же самое — один удар, — и сразу ещё раз, твёрже, не оставляя нам обоим никакого выбора: один.

Идём. Мы идём туда.

К подъёмной вспышке правая ладонь раздулась в уродливую лиловую подушку. Кожа на ней натянулась до такого маслянистого, мёртвого блеска, что не стало видно ни пор, ни глубоких, навсегда въевшихся в сгибы грязных морщин. А внутри рваными, тяжёлыми толчками бился чужой, обжигающе горячий пульс. Будто под кожу мне зашили небольшую, но вконец взбесившуюся жабу, и она теперь яростно рвалась наружу, пинаясь в каждое воспалённое сухожилие. Пальцы распухли так, что напоминали перетянутые грубыми нитками кровяные колбаски. Они гнулись через два на третий, да и то с сухим, отвратительным скрипом в суставах, словно я пытался согнуть промёрзшие насквозь мёртвые ветки, готовые вот-вот с треском переломиться. Боль отдавала от запястья прямо в шею, простреливая локоть и плечо при каждом, даже самом мелком и неловком движении. Ладонь горела, как брошенная в угли, и от неё явственно тянуло дурным, сладковатым запахом гнилушки. Там, в нормальной, оставленной нами реальности, лекарь уже давно отхватил бы мне её по самый локоть, чтобы спасти остальное, но здесь отрезать было некому.

Великолепно. Просто великолепно. Так и воевать. Самое время для подвигов и героических маршей.

Тяжёлое боевое копьё пришлось переложить в левую руку. Левая немедленно и предсказуемо обиделась на такое резкое повышение по службе: массивное дубовое древко ходило в ней, как чужое, привычный баланс потерялся напрочь, а слабая кисть то и дело норовила соскользнуть с потёртой ременной обмотки, давно пропитанной моим же старым потом. Я помахал копьём для пробы, неуклюже разрезая густой, спёртый воздух, попытался сделать короткий выпад вперёд — и чуть не съездил себе же тупым концом древка по левому уху. Зло, тихо выругался сквозь стиснутые до скрипа зубы, проклиная и свою неуклюжесть, и эти бесконечные чёрные пустоши. Решил, что если вдруг придётся отбиваться насмерть, колоть буду с двух рук разом, навалюсь всем весом, а там будь что будет. Обе руки плохие, обе сейчас деревянные и чужие, но в сумме, глядишь, сойдут за одну приличную. Если очень, очень сильно повезёт.

В Песках, впрочем, по-настоящему везло одним мертвецам, да и тем далеко не всем — некоторых тут доедали с таким особым, методичным тщанием, не оставляя даже костей, что и позавидовать им было некому. Эти области никогда не отличались милосердием.

— Далеко до огня? — спросила Сандра.

Она сидела на корточках в трёх шагах от меня и привычно увязывала свой походный лоток. Слепая девчонка делала это с раздражающей, выверенной до мелочей точностью: всё строго по своим местам, каждый сложный узел проверен тонкими пальцами дважды, жёсткие стяжные ремни подогнаны впритык, чтобы ни одна пряжка не болталась и не звенела на ходу. Сборы у неё всегда выходили и лучше, и быстрее моих, даже в те далёкие благословенные времена, когда у меня штатно работали обе руки и свежая голова. А теперь я мог только криво сидеть на быстро остывающем чёрном песке, баюкать свою лиловую пульсирующую клешню на груди и мрачно смотреть, как её быстрые, покрытые мелкими старыми шрамами пальцы летают по застёжкам, словно зрячие деловитые пауки.