Они не ждали ни единой секунды. Они ждали ровно этого — мига, когда свет погаснет и зрение жертвы отключится.

— Воздух! — отчаянно выдохнула Сандра, и в её всегда ровном, лишённом эмоций голосе впервые за всё это долгое время лязгнул холодный металл настоящего, неподдельного страха. — Слева идёт! Быстро идёт, Марк, толкает тяжёлый воздух перед собой, как поршень!

Я крутнулся влево, наудачу выбросил копьё на звук её голоса — вслепую, в густую, удушающую багровую черноту. Остриё со свистом вспороло пустоту. Мимо. Хуже, чем мимо: я полностью открылся, потерял шаткое равновесие на ноющей больной руке, и что-то невыносимо холодное, невероятно тяжёлое, плотное, как цельный куб мокрой глины, с размаху ударило меня в бок — прямо туда, где беззащитные рёбра. Старое сломанное ребро дёрнуло слепящей белой вспышкой агонии, дыхание выбило вон, как из пробитого кожаного бурдюка, оставив в груди только хрип. Я отлетел назад, с размаху, плашмя упал на спину, больно вспахал лопатками колючий каменный песок. Тварь была уже сверху — не обычный зверь с вонючей шерстью, не туша из горячего мяса, а чистый, концентрированный кусок уплотнённой темноты, ледяной и абсолютно безмолвный. И Сандра не слышала его приближения, потому что он не дышал, не рычал, не клацал зубами и не топал когтистыми лапами. Она слышала только волну вытесненного воздуха, который он гнал перед собой своей огромной массой.

— На тебе! — отчаянно крикнула она из непроглядного мрака, шаря руками в пустоте. — Сверху на тебе, Марк, я не слышу точно где!

Глаза не помогали, издевательски подсовывая лишь багровые вспышки лопнувших сосудов. Идеальный, феноменальный слух Сандры не дотягивал — она ловила движение воздуха, но воздух уже стоял на месте. Тварь навалилась на меня всем своим могильным весом и замерла на томительное мгновение, по-гурмански выбирая, куда вгрызться помягче и поглубже: в пульсирующее горло или прямо в лицо. Я лежал распластанный под холодным безмолвным прессом и впервые за всю свою короткую, дрянную и никчёмную жизнь абсолютно не понимал, куда мне бить. Глаза нагло врали. Уши беспомощно молчали. Смерть была уже здесь, сидела на моей груди и примерялась к первому укусу.

А потом я просто перестал слушать глаза и уши.

Не знаю, как это вообще вышло. От запредельного животного ужаса, от болевого шока в пробитом боку, от того, что больше опираться в этом мире было абсолютно не на что. Я просто на один короткий, страшный миг ПЕРЕСТАЛ их слушать — и почуял эту невидимую тварь совершенно иначе. Не увидел. Не услышал. Почуял так, как в кромешной темноте чуют лицом близкую холодную стену, ещё не коснувшись её шершавых кирпичей: место, где сама пустота была гуще, тяжелее, плотнее, чем везде. Давящий, чужеродный, пульсирующий холодом сгусток справа над собой, у самого моего беззащитного горла. Промежуток между ним и моей плотью — до смешного короткий, в один жалкий локоть. Я абсолютно точно знал, где он находится. Не бесполезными слепыми глазами. А местом. Каким-то проснувшимся диким шестым чувством пространства, о котором я никогда раньше даже не подозревал.

Я ударил туда. Снизу вверх, судорожно перехватив древко двумя руками, вкладывая всем оставшимся весом в этот толчок всю свою накопившуюся злость, весь свой животный страх и ненависть к Пескам. Я методично вбил зазубренное остриё копья прямо в это пульсирующее тяжёлое место во мраке, надеясь лишь на то, что это не пустая галлюцинация умирающего мозга.

Копьё с влажным хрустом вошло.

И тварь закричала.

Первый звук, который она издала за всю бесконечную ночь, — высокий, леденящий душу, скрежещущий, абсолютно нечеловеческий, как будто разом лопнули сто туго натянутых металлических струн. Холодная плотная масса конвульсивно забилась на острие, плеснула мне на руки чем-то обжигающе-ледяным и густым, рванулась прочь, сдирая саму себя с копья с мерзким звуком рвущейся плоти. Я держал мокрое древко, пока хватало сведённых судорогой сил, потом меня просто стряхнуло в песок, как назойливую букашку. Скрежет стремительно ушёл во тьму — туда, к остальным, — и с влажным бульканьем захлебнулся.

— Ушла, — хрипло выдохнула Сандра. Её рука безошибочно нашарила меня в темноте, намертво вцепилась в плечо. — Ранил. Сильно ранил, я слышала, как она тяжело поволоклась по песку, задевая камни. Три осталось.

Я сидел в холодном чёрном песке, баюкая отбитый, пылающий болью бок, и крупно трясся. Не от пронизывающего ночного холода. От того, что я только что сделал и чего до конца не понял. Мои глаза были абсолютно слепы, уши Сандры глухи к этим тёмным порождениям — а я точно попал. В кромешной темноте, не видя и не слыша. Знал, где оно ждёт. То короткое, пугающе ясное чувство пространства уже уходило, стремительно таяло, как обрывок кошмарного сна под утро, и я не мог поймать его обратно, как ни тянулся разумом. Но оно точно было. Я держал слепую тьму прямо перед собой и на один крошечный вдох абсолютно ясно знал, что именно в ней затаилось и где.

И это пугало меня гораздо сильнее трёх оставшихся тварей.

— Свет, — прохрипел я, с трудом ворочая пересохшим языком. — Маленький. На два шага. Ариана, давай.

Между её дрожащими ладонями робко, тускло загорелся белёсый огонёк — крошечный, размером с монету, на самом последнем донышке резерва сил. Три жёлтые пары глаз тут же опасливо отпрянули за круг этого жалкого, мигающего света. Не семь — три. И они уже не сидели так терпеливо и уверенно. Они запомнили кровавый урок: эти трое огрызаются больно. Эти трое только что забрали одного из них.

— Идём, — сказал я, заставляя себя подняться на непослушные ноги через пляшущую темень в глазах и стреляющую боль в боку. — В брешь. Быстро. Сейчас, пока их всего трое и пока они злые, а не голодные. Цепочкой. Сандра крепко ведёт Ариану. Я впереди, пробиваю коридор.

Мы пошли к крутому валу — медленно, спотыкаясь, в крошечном дрожащем свете, который Ариана несла на самом дне своих истощённых сил. За спиной, в непроглядной темноте, три уплотнённых сгустка мрака снялись с места и беззвучно потекли следом. Они больше не бросались очертя голову. Они не отставали ни на шаг. Они держали безопасную дистанцию и методично считали наши шаги — терпеливо, въедливо, как считают профессиональные вышибалы-должники, которые точно знают, что рано или поздно придут за кровавой платой.

Одного мы у них с боем забрали. Заставили харкать кровью — или что там у них вместо неё — в темноте. Но они, кажется, забрали у меня в обмен кое-что похуже сломанного ребра и отбитого до синевы бока: теперь я абсолютно точно знал, что умею видеть в кромешной темноте то, чего видеть обычный человек никак не должен. Не глазами. Чем-то другим, тёмным и пугающим, проснувшимся внутри.

И, видит небо, я очень, очень хотел бы этого не уметь.

— Гаси совсем, — сказал я, глядя на её сцепленные пальцы. — Нести его нельзя.

Ариана не стала спорить, не стала рассуждать о том, что свет — это жизнь, или просить оставить хоть крошечную искру, чтобы не сойти с ума. Здесь, в Песках, быстро выживали те, кто умел затыкать свою гордость и молча слушать тех, кто знает больше. Крошечный огонёк между её тонкими ладонями был сейчас дороже любого золота, единственное тёплое пятно на много миль мёртвой, давящей тьмы — и он же был проклятым, орущим на всю округу маяком, на который обязательно сползётся всё голодное, злое и зубастое.

Она просто сжала кулаки, пряча пламя.

Темнота хлынула обратно и проглотила нас целиком. Она не просто опустилась — она ударила, как физическое тело, плотная, почти шершавая, осязаемая, словно холодная могильная земля, с размаху забивающаяся в ноздри, глаза и уши. Воздух мгновенно остыл. Запахло древней, нетронутой пылью и высохшей кровью. Я зажмурился по старой, ещё детской привычке из приюта, наивно надеясь, что глаза просто не привыкли к резкому переходу, подождал пару ударов сердца и снова открыл.

Ничего. Чёрный, абсолютно непроницаемый монолит. Казалось, если вытянуть руку, пальцы упрутся в глухую каменную стену.