Нет — не стену. Впереди, в этом абсолютном мраке, вдруг прорезались и повисли тусклые жёлтые точки.

Я начал считать их и почти сразу сбился: они плыли, гасли, вспыхивали снова, менялись местами, словно гнилушки на мёртвой воде. Но одна пара — крайняя слева — держалась чуть ниже прочих и явно отставала на полшага. Она подволакивалась, дёргалась при каждом движении. Та самая, которой я несколько часов назад с размаху всадил копьё в какое-то тяжёлое, влажное и холодное место. Раненая тварь шла за нами вместе со всем выводком, только заметно медленнее, и от этой кривой, хромающей точки во мраке мне было почему-то почти спокойно. Даже радостно, насколько тут вообще можно было радоваться. Я хоть что-то у них отнял. Хоть одного из этого безупречного жёлтого строя заставил жрать чёрный песок и сбил с ноги.

Тёплая ладонь Сандры тяжело легла мне на левое плечо. Живое, уверенное давление: два пальца властно прожали жёсткую ткань куртки до самой ключицы. Я здесь, иду за тобой. Мы наскоро сговорились об этой примитивной азбуке в те последние секунды, пока догорал спасительный свет. Рука на плече — жива, иду следом, держу строй. Два резких стука — замри, опасность. Три быстрых — выход, бей не глядя или беги что есть сил.

Ариана, послушав нас тогда, добавила свой знак: ладонь стискивает запястье — срочно нужен огонь, прикрой.

Жалкая, убогая система связи для троих калек, из которых один не видит дальше своего разбитого носа, другой видит только дьявольские жёлтые точки, а третий только что собственными руками задушил единственный на долгие мили свет. Великолепный план отхода. Прямо для героической баллады о покорителях областей, жаль только, петь её будет некому — кости в Песках белеют молча.

Подъём из остывающей котловины занял втрое больше времени, чем мы бы потратили при нормальном свете. Мои сломанные рёбра крайне не любили косых шагов вслепую: при каждом неверном переносе веса на неровном склоне трещина в боку напоминала о себе обжигающим, до дурноты резким уколом, а отбитый этой ночью бок тут же отзывался вдогонку тупой тошнотворной волной. Я скрипел зубами, глотал проклятия и лез дальше. Рыхлый, осыпающийся песок постоянно съезжал под пяткой, заставляя мышцы гореть от напряжения. Тяжёлое древко копья мешало левой руке ловить ускользающий баланс. Я шёл куда медленнее, чем хотел бы, и до ломоты в висках, до звона в ушах слушал каждый вдох позади себя.

Это было единственное, что сейчас имело подлинное значение: живое дыхание за спиной. Ещё один живой вдох — значит, мы пока не мертвецы. Ещё один хруст песка под чужими ботинками.

Ариана шла за нами совершенно бесшумно — ни случайного шороха плотной ткани, ни сбитого шага, ни тяжёлого сопения. Эти проклятые светоносцы, которых мы так душевно и искренне презирали в сытом, безопасном Лодене за их вечную спесь и задранные подбородки, в здешней первобытной тьме оказались куда полезнее и выносливее, чем мне когда-либо казалось. Ни единого стона, ни одной жалобы. Девочка из благородного дома просто упрямо шла, мёртвой хваткой вцепившись в мой ремень.

Зарница.

Небо над Песками беззвучно и страшно лопнуло пополам. Мир распахнулся на короткую бритвенную щель — молочный, выцветший, чёрно-белый слепок больного безумия, на какую-то жалкую долю секунды выхваченный из пустоты. Без смягчающих полутонов, без теней. Жестокий, режущий глаза контраст. Вспышка обнажила мёртвые дюны, острые края камней и тусклую, иссушенную землю.

Кольцо жёлтых точек за это время успело сместиться: пока я сосредоточенно считал свои неверные шаги и берёг ноющие рёбра, твари плавно раздвинулись в стороны и снова встали на своё математически выверенное, идеальное расстояние. Темнота ничуть не сбила их выверенную геометрию. Она просто надёжно скрыла их перемещение от моих человеческих глаз.

Зарница погасла так же резко, как ударила по сетчатке. Будто вонючий чёрный мешок снова накинули на голову и туго затянули грубой верёвкой прямо на горле.

Порядок нашего нелепого движения сложился сам собой, без лишних приказов, и окончательно закрепился к третьей вспышке. Механика была до тошноты простой, но требовала железобетонных нервов и дьявольской концентрации. Зарница бьёт по глазам белым огнём — немедленно замри на месте, пока свет ещё не погас, и впечатай, вбей себе в сетчатку рельеф на пять-шесть шагов вперёд. Каждую подлую ямку, каждый торчащий камень, каждый изгиб почвы. Наваливается тьма — иди по этой выжженной в памяти картинке, слепо и отчаянно веря тому, что видел секунду назад. Вспыхнуло снова — опять замри камнем, жадно глотай новый кадр. И так по кругу, шаг за шагом, до самой бесконечности или пока не сдохнешь, оступившись.

Вспышки шли равными, отмеренными долями, промежуток мёртвой темноты между ними держался одинаковым, и если не дёргаться, не паниковать и не строить из себя бессмертного героя-одиночку, можно было двигаться почти уверенным, мерным шагом. Главное — не сбиться с ритма. Ритм здесь заменял биение сердца.

Сандра шла первой, разрезая густой мрак плечами, как ледокол. Я за ней, на строгой дистанции вытянутой руки. Ариана замыкала, тяжело и мерно дыша мне в затылок. Три хрупких человеческих тела, растянутых напряжённой цепочкой посреди равнодушного, мёрзлого ничто. Сандра крепко держала меня за левое плечо, Ариана намертво вцепилась в ремень на моей пояснице.

Удобного в этой живой сцепке было ровно ничего: длинное древко моего копья постоянно цепляло чужую одежду при неосторожном взмахе, отбитая в драке ладонь ныла тупой, пульсирующей болью в такт шагам, а я каждую секунду мучительно боролся с дурным, парализующим желанием обернуться и проверить, не потерялась ли во тьме третья. Но оборачиваться было нельзя — собьёшь внутренний компас, потеряешь картинку в голове, и следующий шаг будет в пустоту.

На пятой зарнице я всё-таки не выдержал, стиснул зубы и позволил себе быстро обернуться.

Точки по-прежнему шли за нами. Не догоняли в длинном прыжке, не бросались на беззащитную спину — они методично держали ту же издевательскую дистанцию, что и у края котловины. Они текли следом в густой темноте, без единого звука, словно привязанные к нам длинными, невидимыми струнами. Я болезненно прищурился от вспышки и быстро сосчитал. Шесть ровных и одна кривая, судорожно отстающая. Семь. Раненая тварь не подохла в песке и не отстала совсем — она упорно тащилась в хвосте своей стаи, зализывая на ходу ту самую рану, которую я ей щедро пропорол железом.

— Сколько? — глухо спросил я в темноту перед собой, стараясь, чтобы пересохшее горло не выдало дрожи.

— Не знаю, — так же тихо и спокойно отозвалась Сандра. — Ни одного не слышу. Вообще. Но они идут, это точно. Я знаю это по вам — вы оба то и дело на них оборачиваетесь. Я прекрасно слышу, как шуршит ваша одежда и сбивается шаг. Вы боитесь.

— Шесть здоровых. Седьмая — та самая, что я подранил. Хромает и отстаёт, но ползёт за нами.

— По тому, как они занимают воздух, их семь, — ровно и совершенно обыденно сказала Ариана из-за моей спины. — Объяснить точнее я вам не могу. Это не звук и не запах. Просто плотность пустоты там меняется, сжимается. Я точно знаю, что они там.

Вот оно что. Я снова обернулся на следующей молочной вспышке и быстро, с затаённой опаской глянул на неё. Бледное, перемазанное чёрной пылью лицо, упрямо вперённый прямо перед собой, в спину Сандры, немигающий взгляд. Тонкие аристократические пальцы, намертво, до побеления суставов, вцепившиеся в мой жёсткий ремень.

Она читала эту проклятую, непроглядную темноту какой-то «плотностью», как Сандра с идеальной точностью читала её своим невероятным слухом. У меня не было ни того, ни другого таланта, зато было какое-никакое зрение в сумерках и копьё в здоровой руке — пока этот странный, отчаянный и неравный обмен способностями работал, мы не ложились в песок навсегда. Три слепца, три измученных калеки, каждый со своим уродливым изъяном, оказавшись в одной связке, видели и понимали этот мёртвый мир куда лучше, чем один зрячий и самонадеянный дурак. Каждый брал на себя свой кусок неподъёмной темноты и тащил его за остальных. Признавать собственную беспомощность и полную зависимость от чутья девчонок было кисло, это царапало мужскую гордость наждаком, зато это надёжно держало нас живыми. Гордостью в Песках не наешься.