На седьмой вспышке жёлтые точки начали грамотно перестраиваться. Левая тройка забрала широкую дугу, правая плавно и бесшумно вышла на другой угол. Классические армейские клещи. Они неспеша, почти лениво выгибали живую дугу на наши неприкрытые фланги, пока мы, как тупое стадо на убой, пёрли по прямой.

— Дуга, — процедил я сквозь стиснутые зубы. — Берут в охват с флангов. Хотят зажать.

— Ускоряемся? — деловито спросила Сандра, даже не сбавив шага.

— Первые четыре шага после вспышки идём по памяти, — холодно ответила она же, сама себе, прежде чем я успел открыть рот и выдать команду. — Дальше — вслепую. Ускоришься — переломаем ноги в первой же яме, и нас сожрут тёпленькими. Ваш выбор.

Ваш выбор. Очень удобно, спасибо за доверие, Сандра. Прямо гора с плеч долой.

— Не ускоряемся, — мрачно процедил я, стискивая пальцами древко так, что затрещало дерево. — Держим старый ритм. Смотрим, что эти мрази делают дальше.

Они выгибали свою жёлтую дугу неторопливо, с той ленивой, сытой уверенностью высших хищников, которым совершенно некуда спешить в своём собственном доме. Их холодная математика охоты была тошнотворно простой и эффективной: обогнать слепую, измотанную добычу по широкой дуге, сесть полукругом впереди на пути её следования и просто ждать, пока мы сами, в кромешной тьме, не шагнём им прямо в пасти.

На десятой вспышке Ариана вдруг тихо, но так властно, что я подавился вдохом, сказала:

— Стоп.

Я вкопался в песок мгновенно, рефлексом, насмерть вбитым долгими годами приюта, побоев и драк. Без единого вопроса. Просто замер на месте, как каменный столб, остановив за собой инерцию движения. Зарница погасла, мир снова безжалостно провалился в душную черноту. Следующая белая вспышка с сухим треском разрезала небо — и я наконец всё увидел. Прямо передо мной, в двух неполных, жалких шагах, чёрной, беззубой пастью зиял глубокий, неровный провал. Сухая, уходящая во мрак трещина с осыпающимися, рыхлыми краями. Шагнул бы туда вслепую, как шёл до этого — ушёл бы вниз по самое бедро, а мои и без того сломанные рёбра с тошнотворным хрустом встретились бы с каменным, острым краем. Я бы оттуда уже никогда не вылез. Сломленный, беспомощный кусок мяса на дне ямы.

Ариана почуяла эту смертоносную трещину своей необъяснимой "плотностью" раньше, чем я её увидел собственными глазами.

— Обходим слева, — скомандовала она ровным, безжизненным голосом, в котором не было ни капли истерики или страха.

Мы послушно взяли левее, огибая невидимую пасть. Я не стал тратить драгоценное дыхание на глупые вопросы о том, откуда именно она знает про яму. Услышала микроскопический ток холодного воздуха из глубины трещины? Почуяла абсолютную пустоту своим странным, нечеловеческим чутьём? Неважно. Какая к дьяволу разница. Это работало. Это только что спасло мне ногу, рёбра и, в конечном итоге, жизнь. В Песках меньше знаешь о чужих тайнах — крепче спишь. Если тут вообще можно спать.

А потом случилось то, чего я искренне не понимал и до одури боялся.

Между четырнадцатой и пятнадцатой вспышкой, в самой густой, давящей, удушающей гуще темноты, когда я привычно шёл по памяти и не видел ровным счётом ничего, кроме собственных закрытых век, я вдруг чётко *узнал*, что справа от нас, шагах в восьмидесяти, сидит тварь.

Не «вспомнил с прошлой вспышки», потому что на прошлой вспышке её там точно не было. Не «услышал», потому что они двигались абсолютно бесшумно, не тревожа даже пылинки. Я именно *знал* — так же ясно, чётко и неоспоримо, как этой ночью знал, куда именно вбить наконечник копья под навалившимся на меня холодным, безмолвным весом. На один короткий, обжигающий лёгкие вдох темнота справа от меня вдруг перестала быть пустой. Я всем своим телом, каждой клеткой кожи почувствовал в ней тяжёлый, пульсирующий сгусток живой злобы, его точное место, пространство и физический промежуток между ним и мной. Так иногда спиной чувствуешь, что в пустую, тихую комнату бесшумно вошёл человек и сверлит тебя тяжёлым взглядом, хотя ты ещё даже не обернулся.

А потом ослепительным белым огнём вспыхнула зарница — и ровно там, где я *знал*, точно на том самом месте, среди серых камней, горела пара жёлтых, немигающих, полных животной ненависти глаз. Ровно там. До дюйма. До миллиметра.

Зарница с тихим шипением погасла. Чувство ушло, моментально утекло в песок, как ледяная вода сквозь расставленные пальцы, и сколько я ни тянулся за ним своим всполошённым сознанием, поймать больше не мог. Осталась только холодная, противная липкая испарина, покатившаяся вдоль хребта под грязной курткой.

Я ничего не сказал ни Сандре, ни Ариане. Что я им скажу, чёрт возьми? «Эй, девочки, кажется, я мутирую»? Что слепой, битый, одноглазый дурак с переломанными рёбрами в полной, абсолютной темноте на один крошечный вдох вдруг увидел тварь, которую не видит и не слышит даже та девчонка, что способна услышать падение сухой песчинки на дальней каменной гряде? Что во мне вдруг проснулось, завелось что-то чужое, липкое, чему я не знал имени и категорически не хотел его давать? В Песках за любые странности платят дорого и быстро, я это уже слишком хорошо знал по чужим историям. В приюте за такие фокусы с чуйкой избивали ногами и отправляли в холодный карцер, а здесь отправят на корм. Я просто плотнее, до побеления костяшек и судороги в мышцах, сжал древко копья здоровой рукой и упрямо пошёл дальше, изо всех сил делая вид, что ничего не было. Ничего не случилось. Просто показалось. Получалось откровенно скверно. Меня мелко трясло от ужаса перед самим собой.

На двадцать пятой вспышке стало ясно: впереди тоже они. Левая и правая группы хищных точек выровнялись с нами по скорости, бесшумно, как по чёрному маслу, обошли нас далеко по флангам и плавно слились в единый жёлтый заслон в семидесяти шагах строго по ходу движения. Замерли на месте. Ждали.

— Замкнули, — сухо констатировал я, слизывая солёный пот с губ.

— Видела на прошлой вспышке, — так же бесстрастно отозвалась Сандра.

Семьдесят шагов. Меньше прежней сотни. Они уверенно брали поправку на темноту и нашу прогрессирующую слепоту — или просто методично прощупывали нас, наглея с каждой минутой и подбираясь всё ближе к живой, ещё тёплой плоти. Мы стояли, сбившись в один напряжённый комок оголённых нервов и ноющих мышц. Две вспышки. Три. Мы не двигались с места, боясь спровоцировать атаку, они не двигались. Пат. Мёртвая точка в игре.

На четвёртой вспышке правая тройка точек вдруг плавно потекла назад, неохотно разомкнула свой идеальный строй, оставив справа от нас широкий, откровенно заманчивый проход в темноту, и снова застыла чёрными изваяниями с жёлтыми буркалами.

— Открыли вправо, — я облизал потрескавшиеся, сухие губы. Во рту хрустел песок.

— Направляют? — тихо спросила Ариана из-за плеча.

— Может быть. — Я искренне не знал. Три жалкие вспышки наблюдений — это лишь догадка, теория, а не закон выживания. — Идём туда, пока открыто. У нас всё равно выбора нет. Или туда, или на копья.

Мы крайне осторожно двинулись в этот оставленный нам чёрный коридор. Жёлтые точки сверлили нас сбоку своими немигающими взглядами, но не шевелились, пропуская мимо, как охрана пропускает обречённых. А стоило нам только пересечь невидимую линию их строя — они бесшумно и устрашающе синхронно сомкнулись за нашей спиной, как по невидимой команде командира. Кольцо снова стало целым, монолитным и непроницаемым.

Они направляли нас, как опытные пастухи направляют глупое, блеющее стадо на бойню: дают узкий проход, создают спасительную иллюзию выбора, и тут же наглухо замыкают его за спиной, отрезая любой путь к отступлению. Я положил этот факт себе в голову без окончательной формулировки. Проверю ещё пару раз на своей шкуре, прежде чем называть это правилом. В Песках любое правило, самоуверенно выведенное из двух случаев, держит удар очень плохо и обычно стоит идиоту жизни. А я пока помирать не планировал.