Воду нашла Сандра на тридцать восьмой вспышке.

Она резко, с силой остановилась, не говоря ни единого слова, и я сразу всё понял по её пружинистой, уверенной стойке: это не угроза. Никто не собирается прыгать нам на шею или рвать глотку. Просто что-то едва уловимо, на грани восприятия изменилось в её невероятном слухе.

— Слепни. Шесть-семь штук, левее, примерно в двух десятках шагов, — бросила она так обыденно, будто мы гуляли по парку. — Летят иначе.

— Над мокрым песком звук отражается другой, — быстро догадался я, сглотнув сухой, колючий комок. — Правило третье, только наоборот.

— Да.

Я без раздумий свернул левее, ведя нашу слепую цепочку. Рот тут же стянуло мучительным спазмом жажды уже на третьем шаге, стоило только мозгу подумать о влаге. Под ногами рыхлый, сыпучий, как пепел, песок постепенно стал плотнее, почти твёрдым, как застывшая глина. Я с трудом, проклиная всё на свете, опустился на колено, стараясь не тревожить изломанный бок, вонзил здоровую правую руку поглубже в черноту почвы, копнул — песок тяжело поддался и стал хорошо держать форму ямки. На глубине локтя скрюченные, стёртые пальцы нащупали восхитительно мокрое, ледяное песчаное месиво.

— Есть.

Копать пришлось одной рукой, скрючившись, как урод. Рёбра категорически отказывались давать мне согнуться нормально: на вдохе песок ещё как-то поддавался моим усилиям, но на выдохе весь правый бок скручивало такой простреливающей болью, что у меня темнело в глазах, и я на долгие секунды застывал с рукой по локоть в песчаной воронке, пытаясь просто не закричать. Зубами я вытащил из кармана грязный, провонявший застарелым потом жгут-портянку, разжал челюсти и запустил тряпку на самое дно ямы. Сандра молча, на ощупь, держала открытую флягу. Ариана стояла рядом тёмным силуэтом, охраняя нас от желтоглазых, и не проронила ни звука.

Я с натугой тянул жгут наверх — он шёл приятно тяжёлый, набрякший долгожданной, грязной ледяной влагой, — и аккуратно, стараясь не пролить ни капли, выжимал его прямо в узкую горловину фляги. Когда набралось достаточно, Сандра получила свои законные четыре глотка во флягу. Потом она так же невозмутимо выжала мокрый, грязный жгут себе прямо в рот, даже не поморщившись от мерзкого привкуса соли, железа и песка, и молча передала его Ариане.

Та пила абсолютно так же, без всяких аристократических церемоний и брезгливых замашек: просто запрокинуть голову, крепко сжать грязную ткань над пересохшими губами, поймать стекающую воду и опустить руку. По одному крошечному глотку за раз, не больше, чтобы стянутый, голодный желудок тут же не вывернуло наизнанку спазмом.

— Три глотка каждому, — подвёл я строгий итог, выжимая остатки себе в рот. Вода отвратительно отдавала ржавчиной, затхлостью и смертью, но вкуснее я в своей жизни ничего не пил. — Четыре ушло во флягу. Двенадцать на троих. Хватит.

— Хватит на привал, — спокойно и буднично сказала Сандра, до упора закручивая металлическую крышку.

Мы торопливо засыпали раскоп обратно вычерпанным влажным песком, тщательно утрамбовали тяжёлыми ботинками, разровняли поверхность. Чем меньше явных следов мы оставим в пустоши, тем медленнее и хуже читается наш путь для тех, кто терпеливо и неумолимо идёт сзади. Оставлять мусор и ямы в Песках — дурной тон. За него расплачиваются кровью.

Место для короткого привала, как и всегда, нашла Сандра — по едва уловимому отражённому звуку ветра от низкого каменного выхода из песка. Полноценным, надёжным укрытием этот жалкий огрызок скалы назвал бы только очень вежливый и очень отчаявшийся человек, но к нему хотя бы можно было плотно прижаться беззащитной спиной. А свою спину в открытых Песках я ценил куда больше, чем изысканная Ариана ценила манеры.

Мы тяжело, со стонами рухнули на остывающий песок, вытянувшись в ряд, как трупы в морге. Ариану положили в середину — самое безопасное место для той, кто носит внутри себя вожделенный свет. Жёлтые точки послушно уселись правильным полукругом впереди нас, открытым концом строго туда, откуда мы пришли. Двадцать шагов. Сотню шагов безопасной дистанции они сломали окончательно. Осмелели, твари.

— Как поднять его снова? — тихим шёпотом спросила Ариана в кромешную темноту. — Если нужно будет очень быстро. Если они прыгнут.

— Сама знаешь. Никто кроме тебя не знает.

— Знаю. Но первый раз сама я погасила его только сегодня. Тот костёр, с котловиной, разгорался сам, по инерции. А этот я задушила своими собственными руками. Разница огромная. Я боюсь, что заодно задушила в себе наглухо что-то важное.

— Проверь, поднимется ли. Сию секунду. Не думай, делай.

Послышался лёгкий шорох ткани. Она неуверенно подняла невидимые ладони на уровень живота — и между её пальцами робко, с огромным усилием загорелся тусклый, но потрясающе тёплый, живой свет, выхватывая из мрака два шага серого песка.

Точки отпрянули разом, синхронно и абсолютно беззвучно, откатившись на пять-шесть шагов назад во тьму. Они прекрасно помнили, откуда исходит обжигающая их слепые глаза сила, и до одури боялись даже такого жалкого, едва живого огонька. Свет для них был как кислота.

— Есть, — прошептала Ариана с явным, дрожащим от напряжения облегчением.

— Гаси, не трать силы. Не время. — Темнота с готовностью хлынула обратно, проглотив нас.

Первый осознанно поднятый и осознанно погашенный ею огонь был чертовски важен для нас всех. Я не сказал ни единого слова похвалы — она и так всё прекрасно понимала. У неё в голове с сухим, отчётливым щелчком провернулся невидимый внутренний счётчик, работающий теперь в обе стороны: поднять, удержать, погасить, снова поднять. Появился настоящий, осознанный контроль, а не слепая животная истерика. Видимая, осязаемая ступень мастерства — у неё своя, понятная и светлая.

У меня, похоже, была своя — та страшная, тёмная ступень, от которой давящим, могильным холодом стыла спина и которую я никому в здравом уме не собирался показывать.

Мы поговорили в темноте — предельно скупо, только по делу, экономя влагу во рту. Про далёкие, еле заметные молнии, до которых ещё не пройдена и половина мучительного пути. Про жёлоб — старую, полуразрушенную дорогу носильщиков, которую Ариана каким-то чудом разглядела из узкого окна своей башни во вторую ночь. Про то, *что именно* несли по этому жёлобу те самые обречённые носильщики, я не дал ей договорить — мы и так всё прекрасно знали из жутких сказок. И вдруг Сандра, которая почти никогда в жизни не говорила о своём пропавшем брате без крайней, режущей нужды, ровным, ничего не выражающим голосом сказала в темноту:

— Мой брат прошёл Пески. Дошёл до жёлоба. Говорил мне потом, когда вернулся: вдоль него идти можно, только ни в коем случае не по самому камню. Там смерть.

— Он вышел отсюда живым? — тихо спросила Ариана.

— Вышел. А потом погиб в других вратах. Давно. Глупо.

Ариана не стала выдавливать из себя фальшивое, светское «мне очень жаль». Она просто приняла эту смерть как жестокую, но обыденную данность этого мира. Здесь никого не жаль, здесь все мертвы, просто некоторые ещё ходят. Потом так же тихо, по-деловому:

— Записи или карты он оставил?

— В моей голове. Я всё помню дословно. Каждое слово, каждый поворот.

Это мне искренне понравилось. Спросила про полезное для выживания знание, а не развела липкие, никому не нужные сопли утешения, которые Сандре сейчас нужны были как рыбе зонтик. Слезливые истерики оставим для лоденских салонов.

— Смены, — хрипло скомандовал я, обрывая лирику. — Сандра первая, двадцать вспышек. Потом она будит меня. Ариана спит всё это время, не просыпаясь.

— А я подменю после вас, — подала голос Ариана.

— Нет. Ты несла этот проклятый огонь на себе несколько дней подряд, сжигая собственные нервы и плоть, пока мы прятались. Твоя очередь отключаться полностью. Спи.

— Хорошо, — просто сказала она. Без глупых обид, без неуместных попыток доказать свою полезность отряду. Просто принятое безоговорочное условие выживания.