Выходило так, что отбиваться нам нечем. Кроме голого упрямства. А упрямством окованный железом шест не остановишь.

Пит перенёс вес тела на переднюю ногу, готовясь к рывку.

— Пит, — сказал я. Мой голос прозвучал тихо, почти по-домашнему, прорезая наэлектризованное напряжение. — Не делай этого.

Он замер. Тяжёлый шест в его руках дрогнул.

— Я ж тебя помню, Пит, — сказал я, цепляясь за последнюю нить. За прошлое. — Ты в вагоне со мной салом делился. Тогда, на узловой.

Это была чистая правда. В том ледяном, насквозь промёрзшем вагоне этот гигант отломил от своего скудного пайка кусок солёного жира и сунул мне в руку. Жест невыгодный, глупый, но живой.

Широкое обтянутое кожей лицо Пита дёрнулось. Взгляд его скользнул по моему израненному плечу и снова тяжело упёрся в пол. На секунду мне показалось, что вызубренный устав дал трещину.

— Тогда делился, — сказал Пит. Голос у него был глухой, надтреснутый. — Тогда у меня было.

Он резко выдохнул и шагнул на камень, к порогу, высоко занося тяжёлый шест для удара.

Просыпаться с полным ртом песка — так себе начало карьеры сновидца. А вот подыхать за чужой, не тобой заработанный ужин в вонючем каменном мешке — это уже закономерный и вполне ожидаемый её венец.

Шест пошёл вниз.

Не просто пошёл — обрушился, рухнул, как подрубленная под самый корень тяжёлая мачта степного баркаса, с тугим, сырым свистом вспарывая спёртый воздух нашего укрытия. Этот воздух насквозь пропах вековой каменной пылью, застарелым человеческим потом, сладковатым запахом гниющей крови и нашим собственным, невысказанным вслух страхом. Окованный потемневшим, щербатым железом конец длинной палки летел мне ровно в грудь. Туда, где под задубевшей от соли и степной грязи курткой суматошно и пока ещё отчаянно билось моё уставшее сердце. Пит вложил в этот убийственный замах абсолютно всё, что сумел скопить за свою недолгую деревенскую жизнь: неповоротливые тягловые плечи, широкую натруженную спину, весь свой центнер плотного мужицкого веса и ту глухую, нерассуждающую, тяжёлую злость человека от сохи. Старшие из каравана доходчиво объяснили Питу простую истину: вот этот упрямый, переломанный городской хлыщ в дверях стоит между ним и его законным куском жареного мяса. И Пит просто решил убрать помеху.

Я отчётливо понял, что левой не отобью.

Понял это не одуревшей от трёх суток недосыпа головой. Само моё изодранное, доведённое до скотского состояния тело мгновенно просчитало все скудные шансы и выдало безнадёжный, сухой ответ за неуловимую долю секунды до того, как неповоротливый разум успел по-настоящему испугаться смерти. Левая рука висела на пропитанной кровью грязной перевязи, намертво примотанная к ноющим рёбрам. Тяжёлая, немая, налитая чугунным холодом и совершенно чужая. Точно кусок жилистого, сизого мяса, забытый нерадивым мясником на железном крюке в леднике. Мёртвый груз. Попробуй я сейчас дёрнуть ею вверх, навстречу летящему дубовому дереву, и мой раздробленный вчерашней стычкой плечевой сустав просто взорвался бы ослепительной, парализующей болью, а сама ладонь не поднялась бы даже на жалкий дюйм.

Я катастрофически, смертельно не успевал. Времени в этом проклятом мире оставалось ровно на один судорожный вдох сквозь стиснутые зубы и на одно, самое последнее в жизни движение.

Отличная выдалась смена в областях. Жалованье вторую неделю не платят, казённый паёк срезали до жалкой горсти сухой крупы, зато убивают совершенно бесплатно и с завидным усердием. Карьера сновидца во всём её неприглядном, кровавом великолепии.

Я качнулся. Рванул весь свой вес вправо, уходя с линии удара, отчаянно перенося тяжесть тела на больное колено, потому что здоровое по дурости было выставлено чересчур далеко вперёд в нелепой стойке. Больное колено предсказуемо и сочно хрустнуло под нагрузкой. Горячая, злая игла прострелила ногу от самого бедра до стоптанной пятки. Сустав предательски дрогнул, собираясь сложиться и бросить меня на каменный пол, но каким-то животным, скотским чудом всё же выдержал. В этот же неуловимый стык времени правая рука, действуя в обход застывшей башки, судорожно выкинула вперёд моё собственное копьё. Наискось. От бедра к левому плечу, двумя руками не перехватить, в жалкой попытке перекрыть траекторию летящей чужой смерти.

Железо встретило железо.

Лязг ударил по перепонкам так, словно пьяный деревенский кузнец с полного размаху всадил тяжёлым кувалдой по пустой, треснувшей наковальне прямо у меня внутри черепа. Искры в сумраке склепа не брызнули, но по выскобленному древку моего короткого копья сверху вниз ударила такая бешеная, вибрирующая судорога, что челюсти непроизвольно лязгнули, сомкнувшись, и я до крови прикусил язык. Во рту сразу густо и солоно запахло горячей медью. Тяжёлое, плотное дерево шеста, многократно усиленное безжалостной инерцией и всем навалившимся весом Пита, с презрительной лёгкостью смяло мою отчаянную, выставленную одной рукой защиту. Удар даже не подумал остановиться или замедлиться. Он лишь с тошным скрежетом скользнул по моему древку, нехотя меняя направление на пару жалких, ничего не решающих дюймов.

Древко с мясом вырвало из моей правой ладони. Крутнувшееся с чудовищной силой чужое дерево содрало загрубевшую кожу с моих пальцев и подушечки ладони единым, горящим лоскутом. Я даже не успел толком почувствовать, как липкая влага залила деревянную рукоять, потому что в следующую дробную долю секунды окованный конец чужого шеста, чудом миновав мою незащищённую грудь, с влажным, мерзким хрустом въехал мне в левое плечо.

Словно к ключице с размаху приложили раскалённую добела печную кочергу.

Плечо ожгло до самого локтя. Огонь безжалостно прошил забитые, уставшие мышцы, вгрызся в суставы, ударил в кость с такой силой, что лязгнули зубы. Меня резко крутнуло на месте от сминающей тяжести удара, оторвало от земли и швырнуло назад, вглубь нашей каменной норы. В глазах на миг потемнело от острой, режущей рези, серая мутная пелена сразу вытеснила и нависшего Пита, и неровный дверной проём, и спасительные шершавые камни древних стен. Я обречённо ждал, что сейчас мои лопатки с хрустом встретятся с каменной кладкой склепа. Что я безвольно сползу по ней бесформенным, скулящим кулём на пыльный гранитный пол, и Пит просто, без лишней суеты и эмоций, добьёт меня сверху. Заколотит, как глушат тяжёлой дубиной оглушённую рыбу в весеннем мелководье.

Но стена почему-то не пришла. Каким-то нелепым, издевательским чудом, судорожным упрямством вконец истёртых подошв, намертво вцепившихся в пыльный камень, я устоял. Отшатнулся на два шага назад, зашатался пьяной матросской походкой, отчаянно ловя ускользающее в темноту равновесие, но всё-таки остался на своих двоих.

Горло нещадно саднило от перехваченного дыхания и въевшейся пыли. Правая рука, онемевшая от страшного удара до самого плечевого сустава, судорожно сжималась и разжималась в пустоте, роняя частые тёмные капли на серую пыль пола.

Пит деловито, с крестьянской основательностью перехватил свой длинный шест обеими широкими ладонями.

Он не стал праздновать удачный выпад. Не стал орать хриплые победные кличи, сыпать проклятиями или брать снисходительную паузу на передышку, как это любят делать бойцы на городских аренах. В нём не было ни капли этого показного мусора. Он просто сделал тяжёлый, короткий шаг вперёд, всем своим немалым весом вдавливая меня ещё глубже в гранитный мешок. Лицо у него было виноватое и упёртое разом. Удивительное, страшное в своей дремучей простоте лицо. Так обычно выглядят по осени деревенские мужики, которые топят в ведре лишних слепых щенят: жалко, конечно, твари всё-таки живые, пищат, царапаются слепыми коготками, но надо, хозяин велел, зима близко, кормить лишние рты нечем, да и кто-то же должен навести во дворе порядок. Лицо человека, который уже перешагнул через свои жидкие сомнения, принял окончательное решение и теперь только доделывает свою грязную, кровавую работу.