Кто-то снаружи прямо сейчас доканчивал его счёт.

— Семьсот восемьдесят восемь, — сказал голос. Помолчал. Выждал паузу. — Семьсот восемьдесят девять.

И смолк. Там же, где когда-то смолк человек у этой стены.

Спрашивать, кто там, я не стал. И кричать в темноту новое слово, чтобы проверить, живой это или нет, не стал тоже. Я уже знал ответ. Вывел его сам, прошлой ночью, заплатив за эту науку: мёртвое носит только старое. А счёт за порогом был очень, очень старый.

— Он не дышит, — прошептала Сандра, и её сухие, ледяные пальцы намертво впились мне в локоть. Она подползла ко мне совершенно бесшумно. — Перед словами нет вдоха. Тот, кто резал эту стену, давно не считает. Считают за него.

Левая кисть к «утру» задеревенела так, что я перестал её чувствовать. Вообще-то, полная потеря чувствительности в конечностях — это скверный знак. В приюте за такое списывали с пайка и отправляли в подвалы к костоправам, откуда возвращались далеко не все и не всегда целиком. Но прямо сейчас, в этой сырой каменной кишке, это онемение было, пожалуй, единственным милосердием, которое мне выдали авансом. Грязная тряпица, кусок чьей-то рубахи, который я намотал в горячке боя, присохла к четырём глубоким бороздам мёртвой, цементной хваткой. Кровь намертво спеклась с грубым ворсом, превратив повязку в подобие жёсткого, негнущегося и отвратительно зудящего панциря. Пальцы под ней напоминали раздувшиеся лиловые сосиски, и отдирать эту броню я не собирался. Во-первых, под ней наверняка снова хлынет юшка, а лишней крови у меня не водилось. Во-вторых, хватит с меня пока свежих дыр и открытого мяса. Мне бы со старыми увечьями как-то договориться.

Рёбра, напротив, чувствовались слишком хорошо. Они вообще жили теперь какой-то своей, отдельной, крайне насыщенной и злобной жизнью. Отзывались на каждый, даже самый осторожный и неглубокий вдох так, словно внутри моей грудной клетки кто-то старательно, с садистским упоением затягивал ржавый железный обруч. С каждым выдохом этот обруч проворачивался, ломая кость за костью, пуская по натянутым нервам горячие разряды. Я пробовал дышать животом, пробовал дышать мелко, как перепуганная мышь — ничего не помогало. Грудная клетка стала тесной, словно я надел чужой, на два размера меньший доспех. Отлично. Просто великолепно. Настоящий праздник плоти.

Колено, которое я знатно и с размаху приложил о камень ещё на изматывающем подъёме к этому проклятому дому, безостановочно пульсировало. Тупой, распирающей изнутри горячей болью. Казалось, под коленной чашечкой завёлся раскалённый свинцовый шар, который с каждым ударом сердца становился всё больше, грозя разорвать сустав на куски.

И теперь, сидя в абсолютной темноте, я отстранённо, как посторонний наблюдатель, гадал, какая из этих трёх болей первой вырвет меня из спасительного забытья, если я всё-таки умудрюсь хотя бы на минуту уснуть. Ставки принимались. Лидировали рёбра, но колено уверенно дышало им в затылок.

Но я не уснул. Не смог. Я сидел на холодном каменном полу, намертво вжавшись затылком и лопатками в неровную, шершавую стену. Ноги вытянул вперёд, чтобы хоть немного унять пульсацию в суставе. Повернулся лицом к зияющему чёрному проёму, заменявшему здесь дверь. Я сидел и слушал, как пустое, мёртвое место за порогом дочитывает чью-то чужую жизнь.

Голос снаружи отсчитывал число за числом. Ровно. Бесстрастно. Монотонно, как капли воды из пробитой трубы в подвале казёнки. Тварь считала за того, кто уже явно не мог вести этот счёт сам. Удары его сердца, судорожные вдохи или капли вытекающей на камень крови — хрен его знает, что именно мерила эта мразь. Но делала она это с пугающей обязательностью, которой позавидовал бы любой писарь.

Голос смолк где-то на восьми сотнях с небольшим. Я сбился со счёта, когда очередная вспышка острой боли в груди заставила судорожно перехватить дыхание. Он не дошёл до красивого, ровного круглого числа. Не вывел никакого логичного итога. Не произнёс прощальной речи. Он просто кончился. Оборвался на полуслове, канул в пустоту, как кончился когда-то и тот несчастный, чьи вздохи он отсчитывал в этой непроглядной тьме.

Я ждал, замерев, боясь громко выдохнуть. Мозг рисовал жуткие картины: вот тварь наклоняет уродливую голову, вот принюхивается, вот медленно поворачивается к нашему укрытию, и её жёлтые глаза вспыхивают ярче. Ждал, что после тягучей паузы голос хрипло начнёт всё сначала, пойдёт на новый бессмысленный круг. Иногда их так замыкает.

Но он не начал. Тишина стремительно вернулась в дом. Она не просто вошла — она втекла через порог тяжёлой, вязкой волной. Затопила невидимые углы, поднялась к потолку и легла в пористый камень. Давящая, глухая, как тяжёлая надгробная плита, которую только что аккуратно и плотно задвинули на место. И впервые за всю эту бесконечную, изматывающую дорогу это была нормальная, обычная тишина. В ней не было шелестящего, сводящего с ума шёпота на самом краю слуха. Не было чужого, сбитого, влажного вдоха прямо за спиной, от которого волосы на затылке встают дыбом. Не было того липкого жёлтого оттенка безумия, от которого нестерпимо хочется содрать с себя кожу грязными ногтями. Просто тишина пустого, давно покинутого камня.

Снаружи, где-то невыносимо далеко, через чёрный проём вдруг ударила зарница. Тонкая, нервная белая жилка, пробившаяся из мёртвой земли в такое же мёртвое, затянутое пеленой небо. Это не был спасительный свет солнца. Это был мертвенный, фосфоресцирующий всполох, обнажающий кости этого мира. На один короткий, рваный счёт дом вынырнул из абсолютной черноты.

Мозг, привыкший цепляться за любые детали, чтобы выжить, успел зафиксировать картинку. Грубые, тёсаные стены. Пол, густо устланный слоем пыли, похожей на серый вулканический пепел. В этом пепле отчётливо виднелись наши собственные кривые, шаркающие следы от порога. И дальний слепой угол, где мрак сгустился так плотно, что казался осязаемым. А потом тьма захлопнулась снова, став, казалось, ещё плотнее и тяжелее.

Зарница — это фонарь, который кто-то огромный зажигает явно не для тебя и уж точно не ради твоего спасения. Но смотреть на этот свет никто не запрещал. И я стал жадно ждать новых вспышек. Глаза уже настолько привыкли к плотному мраку, что каждый такой бледный сполох болезненно резал по расширенным зрачкам, заставляя жмуриться до слёз, но я терпел. Я собирал этот дом по кускам. Впечатывал в память каждую неровность пола, каждую глубокую трещину в стене. В нашем положении слепота означала смерть, а я помирать в этой коробке пока не планировал. По крайней мере, не сегодня.

— Не спишь, — сухой голос Сандры донёсся со стороны лаза. Это не было вопросом. Она просто констатировала факт своим обычным, лишённым любых эмоций тоном. Она сидела в точности там, где я её оставил, — спиной к чёрной дыре, которую мы окрестили спасительной, лицом в пустой, гулкий зал. Не смыкая глаз, как цепная собака, стерегла низ.

— Думаю, — отозвался я, стараясь говорить так, чтобы не тревожить проклятые рёбра. Получилось сипловато, но зато не пришлось корчиться.

— Слышно, как ты думаешь, — ответила она ровно, без обычной поддёвки, просто как неоспоримый медицинский факт. — Слишком громко.

— Это рёбра скрипят, не обращай внимания. Решил вот прикинуть, на каком боку удобнее подыхать, если те твари снаружи решат зайти в гости.

Воду я решил разделить первой. Прямо сейчас это было важнее любых самых глубоких мыслей, важнее ноющих костей и далеко идущих планов спасения. Жажда не просто давала о себе знать — она выкручивала суставы, сушила кровь и скреблась в пересохшем горле когтями.

Я нащупал металлическую флягу на поясе. Отцепил её непослушными, негнущимися пальцами правой руки — левая висела бесполезным грузом — и осторожно, чтобы не издать лишнего шума, встряхнул у самого уха. Внутри лениво, словно издеваясь, плеснуло. Жалкий, короткий звук на самом донышке. Скупо. До одури скупо. Шесть крошечных глотков, если очень сильно не жадничать. На троих взрослых, измождённых людей, которые потеряли жидкости больше, чем следовало.