Я отвинтил крышку. В нос сразу ударил запах. Запах тёплой, застоявшейся, отдающей старым металлом и чужими губами влаги. Сейчас, в этой пыльной каменной утробе, это был лучший запах во всей проклятой реальности. Он бил по рецепторам так сильно, что во рту моментально собралась густая, липкая слюна.

Я отлил по одному глотку каждому. Делал это на ощупь, в кромешной слепоте, не пролив ни единой капли, полагаясь только на вес металла в руке и звериное чутье. Считал движениями собственного горла, когда пил сам, отмеряя каждую драгоценную каплю. Хотелось запрокинуть голову и выхлебать всё досуха, до звона в ушах, чтобы вода потекла по подбородку, унося мерзкую пыль. Но я остановил себя. Силой заставил оторвать металл от губ.

Когда я закончил эту священную процедуру, фляга стала почти ничем. Просто холодным куском лёгкого металла, внутри которого теперь гулко билась абсолютная пустота.

— Ровно по глотку, — сказал я, передавая крышку в протянутую из темноты руку. — Больше не дам, даже не просите. В долг не запишу. Тут больше нет воды.

Ариана молча взяла свою долю. Она так и лежала у самого входа, на том же самом месте, куда безвольно осела вчера, когда тот странный обжигающий свет внутри неё выгорел дотла, оставив лишь пустую оболочку. В темноте я уловил только её медленный, судорожный, жадный глоток. Она тянула эту жалкую влагу сквозь стиснутые зубы с лёгким шипением, чтобы хоть немного подольше обманывать измученное, пересохшее горло.

Сандра взяла свою порцию иначе. Я слышал, как она набрала воду в рот и замерла, словно окаменев. Она не глотала. Она держала её во рту, медленно катая по распухшему языку, который, наверное, ощущался сейчас как кусок сухой коры. Она втирая драгоценную жидкость в воспалённые дёсны, позволяя ей впитаться в слизистую напрямую, прежде чем пустить внутрь. Это была старая, жестокая пустынная выучка, въевшаяся в подкорку, рефлекс человека, который слишком хорошо знает цену обезвоживанию. Я сам делал точно так же, когда эти бескрайние пески наглядно и очень больно учили меня терпеть. Когда каждый пройденный шаг измерялся каплями пота.

Три жалких глотка на троих. В запертой каменной коробке, где не было ни единой капли влаги, кроме той, что мы принесли в себе. Это был никакой не запас. Это была изощрённая, садистская насмешка над самим понятием запаса. Вода, которой хватит ровно на то, чтобы твой измученный организм с новой, свежей силой понял, как отчаянно и больно он хочет пить.

Пока плотная темнота держала нас в заложниках, я машинально перебрал на ощупь весь наш ничтожный арсенал. Наше великое богатство, с которым не стыдно и в высший свет сунуться.

Копьё. Тяжёлый обломок бруса с кое-как примотанным к нему костяным жалом твари. Остриё этого импровизированного оружия вчера неудачно съехало по прочному панцирю жёлтоглазого ублюдка вскользь, с мерзким скрежетом, и безнадёжно затупилось. Я, как мог, подточил его ночью. Действовал вслепую, долго и нудно елозя краем кости по шершавому камню пола, стирая пальцы в кровь. Получилось криво, топорно, но тугую плоть при должном усилии пропорет. Главное — бить наверняка, второго шанса деревяшка не даст. Фляга. Теперь почти невесомая, бесполезная жестянка. Разве что по голове кого-нибудь стукнуть, да и то смешно получится. Тряпица на распухшей левой кисти. Жёсткий, как высушенное дерево, щиток из собственной запёкшейся крови. Защита так себе, но лучше, чем голые костяшки. Четыре гладких номерка на засаленном, протёртом шнурке. Мой собственный и три чужих, неприятно холодящих разгорячённую кожу на груди. Те самые жестянки, что я равнодушно подобрал по дороге с безымянных мертвецов. Зачем таскаю — сам не знаю. Наверное, чтобы не забывать, чем тут всё обычно заканчивается для слишком самоуверенных.

И само костяное жало, выдранное с гнезда. Тридцать полновесных крон, если верить словам того же Михеля. Огромные, бешеные деньги. Настоящее состояние для такого приютского оборванца, как я. Можно месяц жрать от пуза мясо с подливкой и спать на чистых простынях. Только вот здесь, на этом холодном куске проклятого камня, за это роскошное жало не дадут и глотка тухлой, болотной воды. До живого скупщика в Лодене, который, цокая языком и картинно вздыхая, отвалит за него эти тридцать крон, ещё нужно умудриться дожить. А с этим у нас намечались явные, я бы даже сказал, фундаментальные проблемы. Вот и вся наша казна. Солидные, богатые люди. Хоть сейчас гулять на ярмарку. Прямо в оборванных штанах и с дыркой в боку.

И тут, сквозь монотонную, изматывающую пульсацию боли в разбитом колене, мой уставший мозг царапнула одна простая мысль. Гвоздь, а не мысль. Тот неизвестный, кто задолго до нас резал костяным резцом эту глухую стену. Тот, кто оставил те самые аккуратные, ровные зарубки… он прожил здесь, в этой коробке, семьсот с лишним ночей. Семьсот, мать их, ночей. Чем он поил себя все эти бесконечные, сводящие с ума месяцы? Воду невозможно вырезать на камне. Воду не высосешь из сухой вековой пыли, даже если жевать её горстями. Где-то у него была вода. Обязана была быть. И где-то она потом предсказуемо кончилась, потому что иначе он бы не перестал резать свои чертовы палочки. Этот внезапный вопрос я благоразумно отложил. Он вполне мог подождать до нормального света. Тем более, что в кромешной темноте от него всё равно не было никакого практического проку — одни пустые догадки, от которых только сильнее сушило во рту.

Скудный свет дала Ариана. Я не просил её об этом вслух. Я слишком хорошо знал, по каким неподъёмным, кровавым счетам её истощённое тело платит за каждую такую искру. Я берег её последний, резервный огонь на самый крайний случай, когда придётся бить тварей наугад в упор, чтобы не сдохнуть в темноте. Но она тяжело зашевелилась в своём тёмном углу у входа. С трудом села. Упёрлась худыми, трясущимися ладонями в острые колени так, что громко, суставчато хрустнуло, и сказала в темноту: — За ночь немного вернулось. Голос её звучал как натянутая до предела гитарная струна, по которой прошлись ржавым гвоздем. — Не полный круг, конечно. Так… На одну свечку, не больше. И то очень ненадолго. — Она сделала глубокую паузу, тяжело собираясь с силами, будто готовилась поднять огромный валун. — Я хочу посмотреть, где именно мы оказались. Один раз. Потом сам скажешь, стоило ли оно того.

Я не успел открыть рот, чтобы возразить, или хотя бы предложить ей не тратить силы на экскурсию по местным достопримечательностям. Между её напряжённо раскрытых ладоней проступил крошечный огонёк. Сначала он был робким, болезненно пульсирующим, словно бился в агонии. Потом нехотя, с видимым трудом налился силой, став размером с крепко сжатый кулак. Это не был тот слепящий, выжигающий сетчатку добела столб чистого света, которым она с такой яростью и отчаянием била вчера на склоне, спасая наши шкуры. Это было низкое, неприятно желтоватое, какое-то чахоточное свечение. Огонёк лежал в её горсти, мелко подрагивая на неровных краях, словно больное сердце, и отбрасывал скудный, дрожащий свет от силы на шаг-другой кругом.

Но нам хватило и этого. Хватило, чтобы дом внезапно перестал быть абстрактной, давящей на виски чернотой, от которой ехала крыша, и обрёл плоть, форму и углы. Стал совершенно конкретным, осязаемым местом.

При этом нездоровом свете обширный зал оказался в точности таким же, каким я брезгливо нащупал его слепыми руками ночью. Только теперь стало видно то, до чего мои руки просто не дотянулись или побоялись дотянуться. Голые, шершавые каменные стены со следами давней, грубой обработки. Плоский, низко нависающий верх, давящий на плечи своей серой массой. Пол, устланный толстым слоем серой, мелкой, как мука, пыли. И по этой нетронутой годами пыли — наши собственные, кривые, шаркающие свежие следы от самого порога до углов. Мы вползли сюда, как израненные насекомые. И больше ничего. Ни единой завалящей детали, которая сказала бы: «расслабьтесь, тут жили живые люди». Ни закопчённого очага, где можно согреть руки. Ни жалких остатков слежавшейся лежанки из сухого мха или тряпья. Ни забытой в панике рваной рубахи. Мёртвая, стерильная пустота гробницы.