Но у дальней стены, прямо под ровными рядами тех самых зарубок, которые я нащупал ночью, отчётливо темнело большое, маслянистое вытертое пятно. Камень там был годами заглажен чужой спиной до тусклого, сального блеска. Там сидел, тяжело привалившись к холодной породе и поджав под себя худые ноги, тот самый человек, что резал эти бесконечные линии. Я кряхтя поднялся на ноги. Скрипнул зубами, когда рёбра отозвались ожидаемым огнём, и подобрался к этому месту первым, слегка припадая на больное колено. Светящийся жёлтый шар Арианы медленно полз за мной по пятам, отбрасывая длинные, уродливые, ломаные тени, которые плясали на стенах.

И там, в серой пыли, я нашёл его нехитрое, жалкое хозяйство. Кувшин. Самый обычный, грубой ручной лепки глиняный кувшин, высотой примерно в локоть. Он лежал на боку, наполовину ушедший в пыль, словно тонул в ней. Я осторожно поднял его за пузатый бок. Он оказался пугающе, неестественно лёгким. Пустой. Сухой изнутри до звона, до скрипящей каменной крошки на дне. По его узкому горлу шла длинная, извилистая трещина, густо и неаккуратно замазанная чем-то тёмным, похожим на смолу или загустевшую кровь, и тоже давно, намертво ссохшимся. Ремонтировал на совесть, из того, что было. Рядом с кувшином валялась плошка. Мелкая, с отбитыми острыми краями, щербатая, покрытая сетью мелких трещин. А чуть поодаль сиротливо серела горка глиняных черепков от другой, точно такой же посудины. Разбитой, видимо, в порыве глухого отчаяния очень давно, когда нервы сдали окончательно.

А под самой стеной, намертво вжавшись в стык с каменным полом, у того самого заглаженного спиной пятна, лежал резец. Я нагнулся, стараясь не сгибать спину, и молча взял его. Это был тяжёлый осколок плотной, старой кости, длиной точно в мою широкую ладонь. Один его конец был безжалостно сточен о шершавый камень до острого, бритвенного жала. Другой плотно и умело обмотан узкой полоской жёсткой сыромятной кожи под хват. Кость давно пожелтела и неприятно потемнела от едкого пота и жира руки, судорожно державшей её долгими, бесконечными годами. Кожа на рукояти протёрлась и блестела в неверном свете огня, как отполированное бутылочное стекло. Острие кости было сбито, выкрошено на самом конце и заботливо подточено заново. Много, очень много раз. Это был настоящий инструмент маниакального, нечеловеческого упорства. Инструмент человека, которому больше нечего было делать, кроме как считать. Именно этим тупым куском мёртвой кости он и резал прочный камень. Семьсот восемьдесят четыре ночи, если верить его скрупулёзным насечкам. С безумной, выверенной точностью перенося вымученную строку на каждом тридцатом штрихе. Я представил этот звук — скрежет кости по камню в абсолютной тишине — и мне стало не по себе.

— Что нашёл? — глухо спросила Ариана с порога. Желтоватый огонёк в её тонких ладонях качнулся, протянув ко мне по полу щупальца теней. — Его вещи, — так же глухо ответил я. Я взвесил резец в руке, подбросил его на ладони. Рукоять, обмотанная старой кожей, легла в мою кисть идеально, без единого зазора, будто именно под мою руку её и вытачивали все эти беспросветные годы. Знакомое, правильное, успокаивающее ощущение оружия в ладони. Колет, режет — значит, уже не с пустыми руками. — Кувшин. Плошка, — перечислил я. — И вот это. То, чем он отмерял своё уходящее время.

Недолго думая, я сунул резец за пояс, рядом с тем острым черепком с ровным краем, что подобрал ещё у колодца хрен знает когда и где. В прошлой, почти забытой жизни. Я сам толком не знал, зачем беру этот кусок кости. Вряд ли он спасёт меня от броска твари, когда на меня прыгнет двести фунтов литых мышц с клыками. Но я брал. Старая приютская привычка тащить всё, что хоть как-то может резать, колоть или пригодиться в драке. — Посвети вокруг, — сказал я, поворачиваясь к стенам. — Пока твоя драгоценная свечка ещё горит. Будем изучать интерьеры.

Стены, как внезапно оказалось, были отнюдь не голыми. В слепой, давящей темноте, шаря разбитыми руками, я был абсолютно уверен, что это просто грубо обтёсанный, шершавый камень. Обычная коробка. Но как только слабый, дрожащий огонёк Арианы мазнул по поверхности, камень внезапно ожил. По нему бесконечной лентой пошла резьба. Мелкая, невероятно детальная, плоская, высотой ровно в две моих ладони, она тянулась вдоль всего необъятного зала, опоясывая его сплошной полосой. Слева от входа разворачивался один мрачный сюжет, справа — другой, не менее жуткий. И всё это было выполнено с таким маниакальным тщанием, что казалось, фигуры сейчас сойдут со стены.

Я заворожённо, забыв про боль в колене, подошёл к левой стене. Там, в камне, шла процессия. Безмолвная, выбитая на века толпа. Череда высоких, неестественно стройных, поджарых фигур с вытянутыми собачьими головами шагала в строгий, безупречный ряд, затылок в затылок. Передние из них, напрягая каменные мышцы, бережно несли на широких плечах длинные носилки. А на носилках лежал человек. Он был прямой, как палка, руки аккуратно и покорно сложены на груди, лицо — пугающе спокойное, разглаженное смертью, без единой тени прижизненной муки или страха. За первыми носилками следовали вторые, за ними — третьи, теряясь во мраке дальнего угла, куда не доставал свет.

Слуги-псы шли в идеальную ногу. Я отчётливо видел этот жуткий, выверенный ритм даже в неподвижном камне: одна нога у всех несущих была вынесена вперёд абсолютно одинаково, на один и тот же выверенный геометрический угол. Я смотрел на эти вытянутые собачьи морды, на эти заострённые торчащие уши, и холодный, колючий пот тонкой струйкой побежал по спине под грязной рубахой. Я уже встречал их. Видел эту кошмарную свору на истёртой сухими ветрами стене в поле мёртвых, когда мы только начинали свой путь. И, что было гораздо, несравнимо хуже, я видел их живыми. Во плоти. Буквально вчера. В десяти шагах от нас, когда они, бесшумные и неотвратимые, пронесли мимо нас спящего мальчика из чужой, разбитой в хлам партии. А мы трусливо вжались в жидкую грязь, старались не дышать и не могли сделать ничего. Вообще ничего, кроме как смотреть широко раскрытыми глазами и молиться, чтобы они не повернули свои собачьи головы в нашу сторону.

— Это они, — сказал я. Голос мой прозвучал до неузнаваемости сипло, словно я наглотался песка. — Те самые. Которые носят.

— Носят, — тихим эхом отозвалась Ариана. В её голосе не было ни капли удивления или испуга. Только тяжёлая, многовековая пыльная усталость человека, который знает больше, чем хочет. Она с трудом поднялась на ноги, подошла ко мне вплотную и подняла свой тусклый огонёк к самой резьбе. Свет безжалостно выхватил её лицо — и оно было откровенно нехорошим. Заострившимся, бледным до синевы, с тёмными провалами под глазами. Она их прекрасно узнавала. Ей не нужно было объяснять, кто это такие. — У нас в доме… глубоко в нижних залах… такое тоже выбито на старых стенах. Фрески, — прошептала она, глядя на собачьи морды. — Они ведут умерших. Туда, вниз, в нижние области, где их будут долго, очень долго судить.

— Судить? — я нервно дёрнул щекой. — За что? — За всё, — коротко и безжалостно отрезала она. Спорить с этим ледяным тоном не хотелось совершенно. В нём не было места для дискуссий.

Она плавно перевела огонёк вправо. Желтоватый луч скользнул через весь пустой зал, оставляя псов во тьме, и упёрся в другую стену. — Вот за чем их ведут туда. Смотри.

Справа, занимая почти всё пространство от пола до потолка, подавляя своими масштабами, были с пугающей хирургической точностью вырезаны огромные весы. Они доминировали над залом. Массивный, основательный центральный столб, длинное, идеально ровное коромысло, две глубокие, чашеобразные платформы на толстых, переплетённых цепях. Неизвестный мастер вырезал каждое мелкое звено так виртуозно, что, казалось, они гулко звякнут, если провести по ним шершавой ладонью.

На левой чаше, едва касаясь каменного дна, лежало перо. Одно-единственное, маленькое, хрупкое. Оно было выбито с такой маниакальной тщательностью, с такой любовной проработкой каждого тонкого волоска, что затмевало собой всё остальное на этой фреске. На правой чаше, напротив невесомого пера, стояло сердце. Настоящее, человеческое анатомическое сердце. Округлое, тяжёлое, сочащееся тяжестью даже в камне, с жуткими, реалистично вырезанными обрубками крупных жил, торчащими во все стороны, словно отрубленные щупальца. Над весами, словно паря в воздухе, и под ними, у самого каменного основания, сидели судьи. Ровный ряд одинаковых, бесстрастных, наглухо лишенных эмоций голов. И незрячие, пустые глаза каждой головы были намертво, гипнотически прикованы к дрожащему коромыслу.