— Что это было, Марк? — спросил Эрик тихо, без угрозы, ровным деловым тоном, каким спрашивают, почём нынче хитин на дальнем торгу.

Я медленно обвёл взглядом их настороженные, чужие лица. Взвесил тяжёлый бурдюк в руке. И окончательно понял, что прятать мне больше нечего.

Игра в прятки закончилась.

Вонь от распоротых кишок мёртвого царя была такой густой, что физически резала глаза и оседала на языке горькой, тошнотворной плёнкой. Я стоял по колено в чёрном стеклянном крошеве, задыхаясь так, словно пробежал без остановки не меньше десяти миль с пудовым грузом на плечах. Сбитые в кровавое мясо костяшки пальцев невыносимо саднило, в пробитом бедре дёргало горячей пульсацией при каждом ударе сердца, а чёрная дрянь всё ещё курилась в моих руках, неохотно цепляясь за кожу и не желая уходить обратно под рёбра. Отличное завершение удачной сделки, ничего не скажешь. Просто праздник.

— Тьма, — сказал я. И с силой сплюнул накопившуюся во рту кровь на залитый слизью песок.

Не было никакого смысла врать. Отпираться, нести какую-нибудь невнятную чушь про странные подземные тени, внезапные оптические иллюзии или болотные огни. Они все, вся эта чудом выжившая свора Эрика, только что видели это своими собственными, расширенными от ужаса глазами. Видели в мельчайших подробностях, как из моих голых рук, прямо из-под грязной, исполосованной шрамами кожи, с тихим шелестом вытянулась густая, дрожащая чёрная полоса. Как она легла в правую ладонь, уплотнилась, сожрала остатки света и стала тяжёлым, длинным, звенящим от внутреннего напряжения клинком. И как этот самый клинок одним небрежным движением развалил надвое исполинскую тварь, которую до этого не брала ни калёная сталь их лучших рогатин, ни брошенный в пасть огонь. Бронированный царь лежал у моих ног в расползающейся луже собственной вонючей, дымящейся сукровицы, разрубленный от панцирной рогатой пасти до самого мягкого, пульсирующего брюха. Соврёшь тут, пожалуй. Оправдаешься.

Да я и до смерти устал врать. Без малого два года. Почти два невыносимо долгих года на этой проклятой изнанке мира я таскал свою тайну на хребте, как мелкий вор таскает пудовый мешок с краденым столовым серебром. Горбился, отнекивался, отводил глаза при любом неудобном вопросе. Трясся над каждой жалкой отговоркой, на ходу выдумывал небылицы, объясняя, почему я выжил в глубоких областях там, где другие, куда более сильные и опытные ходоки, навсегда ложились костьми. Каждый чужой, случайно брошенный вскользь взгляд я судорожно примерял на свою шею, как пеньковую петлю: разглядел или нет? Понял, что со мной не так, или просто показалось? А сейчас, стоя над мёртвой горой хитина, с пустой до стеклянного звона головой, я вдруг понял до смешного простую вещь. Прятать больше нет ни сил, ни желания. И незачем. Да и от кого? От этих? От кучки перепуганных оборванцев?

— Я ею тут выживаю, — мой голос прозвучал так хрипло и сухо, словно мне в глотку насыпали горсть битого стекла. — Гашу свет. Прохожу мимо тварей в слепых зонах, не поднимая шума. А если припрёт, как сейчас — режу. Так что вот этим самым куском мрака, на который вы все сейчас так старательно и испуганно пялитесь, вы и обязаны тем, что до воды дошли живыми, а не в виде пережёванного фарша.

Я ждал чего угодно. На изнанке за куда меньшие странности поднимают на вилы и сжигают от греха подальше, чтобы не накликать беду на всю заставу. Ждал, что они сейчас наконец опомнятся, истерично заоорут, схватятся за свои окровавленные копья. Что попятятся к шершавым каменным стенам ущелья, забормочут про порчу, про скверну, начнут призывать на мою голову кары. Ждал, что Эрик коротко и властно кивнёт своим головорезам, и мне в спину тут же прилетит тяжёлый зазубренный дротик — вязать чёртова кошмарника, пока тот не проснулся окончательно и не утянул всю ватагу в дурной, гибельный сон. Охотно. Давайте. Бейте. Мне даже с места сходить не придётся, чтобы вас тут всех положить.

Но ничего подобного не случилось.

Тишина в каменном мешке стояла такая плотная, что её, казалось, можно было резать на ремни для сбруи. Ватага молчала. Рыжий Пит, весь с ног до головы перемазанный в зелёной слизи твари, перехватил скользкое древко своей рогатины покрепче, да так, что костяшки пальцев побелели сквозь корку грязи. Он смотрел на меня снизу вверх, как смотрят на ядовитую пещерную сколопендру, внезапно обнаружив её в шаге от сапога — не нападая, чтобы лишним движением не спровоцировать смертельный бросок, но и глаз не сводя ни на секунду. Гимназист, нескладный, вечно голодный пацан, которого брали загонщиком исключительно на убой, чтобы отвлекать мелочь, сглотнул так громко, что в этой гробовой тишине звук показался ударом падающего камня. Острый кадык на его тонкой грязной шее судорожно дёрнулся. Пожилой седой мужик с кривым охотничьим копьём, имени которого я так и не удосужился узнать, молча сделал полшага назад, закрывая своим широким плечом тех, кто был помоложе.

Они боялись. До одури, до тошноты, до дрожи в поджилках боялись. Но не бросились ни бить, ни бежать. И я отлично понимал почему. Здесь, в этих глубоких областях, куда солнечный свет не заглядывал от самого сотворения мира, все они давно навидались такого, от чего на поверхности нормальные люди седели бы за одну ночь, а к утру начинали пускать слюни. Плоть, вывернутая наизнанку собственным неутолимым голодом, блуждающие по пескам хищные тени, мертвецы, скребущиеся в бронированные двери застав. Чёрная дрянь, лезущая из рук какого-то случайного оборванца? Ну и пусть. Лишь бы эта непонятная дрянь резала чужих монстров, а не своих компаньонов по переходу.

Я перевёл тяжёлый взгляд на Ариану. Она не дрогнула. Она знала про мою тьму давно, ещё с той давней клятвы у полуразрушенного дома-храма, где мы едва не сдохли под завалами. Но одно дело — знать по сухим словам и догадкам, и совсем другое — воочию увидеть, как эта живая тьма выплёскивается в мир и играючи разваливает гигантского царя, словно бумажную игрушку. Она сидела на холодном песке, тяжело привалившись спиной к обломку скалы, обеими руками прижимая грязную, пропитанную насквозь кровью повязку к пробитому боку. Лицо белое как мел, губы искусаны в кровь, чтобы не кричать от боли, но животного страха в её глазах не было. Была какая-то невероятно глубокая, горькая печаль. Будто она поняла про меня в эту секунду то, чего я сам о себе ещё ни за что не решался понять. Сандра стояла рядом с ней, прямая и жёсткая, как палка. Её слепота здесь стоила куда больше пары самых зорких глаз. Она всё слышала. Слышала, как переменилось, стало рваным и мелким у ватаги дыхание. Как чужие, потные пальцы с мерзким скрипом сжались на деревянных древках. Как мальчишка-загонщик мелкими, шаркающими шажками попятился подальше в спасительную тень.

А вот Эрику было абсолютно плевать. Страх вообще очень плохо продаётся.

Он стоял чуть в стороне от своих людей, опустив свой тяжёлый, зазубренный тесак остриём в песок, и смотрел на меня всё тем же холодным, колючим, донельзя оценивающим взглядом бывалого барышника на скотном дворе, прикидывающего вес туши. Только теперь в этом взгляде появилось кое-что совершенно новое. Уважение. Расчётливое, ледяное, сугубо деловое уважение к внезапно обнаруженной, крайне ценной находке.

— Вот, значит, какие у тебя фокусы в рукаве припрятаны, — протянул он ровно, без единой капли дрожи в густом баритоне. — То-то я всю дорогу башку себе ломал, как ты тогда от моей своры у дома-храма живым ушёл. Никак не должен был, а ушёл. Тьма. Надо же. Какая, однако, занятная штука.

Он даже не подумал спросить, откуда она у меня. Проклятие, редкий дар, укус твари или прямая продажа души по кускам — какая ему разница? Его, как и всегда, интересовало в этой жизни только одно: сколько с этого непонятного явления можно поиметь в звонкой серебряной монете.

Воду делили в глухом, тяжёлом, гнетущем молчании.

Там, за исполинской тушей разрубленного надвое царя, в природной каменной чаше скопилась вода. Густая, отдающая застоялой сыростью, старым камнем и железом. Ради неё мы сюда и тащились через пустоши. Ради неё легли под костяные жвала. Её оказалось много. На всех с лихвой хватило, и ещё на дне осталось. Ватага, ни на секунду не спуская с меня настороженных, колючих взглядов, по очереди спускалась к чаше. Пили жадно, давясь, кашляя, проливая бесценную влагу на грязные, небритые подбородки, а потом суетливо, трясущимися руками наполняли свои раздутые, провонявшие потом кожаные фляги.