Я стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, и просто смотрел. Смотрел, как чужие кадыки судорожно дёргаются, глотая жизнь, как эта жизнь бесследно уходит в чужие бездонные бурдюки. И впервые за долгие недели бесконечной, высушивающей внутренности, сводящей с ума жажды мне было абсолютно плевать. Свой бурдюк я наполнил доверху ещё раньше, в те короткие секунды, пока тварь билась в агонии.

Ариана наконец напилась досыта. Сама она спуститься к чаше не могла — глубокая рана в боку угрожающе открывалась при каждом неверном движении, грозя новым кровотечением. Я сам принёс ей полную флягу, опустился на колени на жёсткое стеклянное крошево. Осторожно подвёл левую ладонь под её затылок, чувствуя пальцами слипшиеся от цементной пыли и крови волосы. Она пила долго. Захлёбывалась, заходилась в надсадном кашле, вода тонкими струйками текла по её шее, заливала воротник куртки, смешиваясь с бурой кровью. Но она всё пила и пила, не в силах оторваться от горлышка. Сандра, наконец получив свою долю, выпила её ровно, отмеренно, глоток за глотком, не проронив мимо рта ни единой капли, как делала абсолютно всё в этой расчётливой жизни.

Когда с водой было покончено, ватага, словно стая голодных муравьёв, облепила тушу поверженного царя и с энтузиазмом взялась за добычу.

Жало тащили из песка вчетвером, навалившись всем весом, с надсадным хрипом, кряхтением и отборным матом. Огромное, в полтора моих роста, костяное, изогнутое хищной, смертоносной дугой. На изломе, ровно там, где мой чёрный клинок без малейшего усилия отсёк его от хвоста, оно мокро и маслянисто отблёскивало в неверном свете. Пит перехватил его поудобнее, присвистнул от неожиданного веса, и тут же зло, сквозь зубы зашипел, инстинктивно отдёрнув руку — бритвенно-острый, идеальный край распорол ему загрубевшую ладонь до самого мяса. Острое, как скальпель, даже будучи отрубленным и мёртвым. При жизни эта страшная штука пробивала скальную породу с лёгкостью раскалённого гвоздя, проходящего сквозь воск.

Потом дружно пошли в ход ножи. С твари деловито срезали всё, что имело хоть какую-то цену на дальнем торгу, где скупщики не задают вопросов о происхождении товара. В дело шло буквально всё. Толстые пластины прочного хитина с боков — каждая размером с большое тележное колесо, готовый лёгкий панцирь для городской элитной стражи. Кривые, зазубренные когти с лап, каждый длиной мне по локоть. Мутные, фасеточные бусины глаз размером с крупный кулак, за которые помешанные на зельях знахари отваливали чистым серебром по весу.

Гимназист орудовал коротким засапожным ножом с невероятной ловкостью заправского мясника с бойни. Он сноровисто сортировал окровавленную добычу на расстеленную прямо на стеклянном песке грязную холстину и вёл строгий счёт. Вслух. Нараспев, как базарная торговка весенней зеленью.

В его ломком, срывающемся мальчишеском голосе звенел лихорадочный, больной, сводящий с ума азарт свежей крови и лёгких, быстрых денег. Тот самый проклятый азарт, что когда-то, в прошлой, полузабытой жизни, звенел и в моём собственном голосе. Когда я точно так же, до колен перемазавшись в кишках, сидел и судорожно считал вырванные окровавленные кроны над трупом убитой матки, радуясь только тому, что выжил и теперь наконец-то досыта набью пустое брюхо. Я знал этот азарт наизусть, до последней дрожащей нотки в горле. И от того, что я узнавал его сейчас в этом сопливом пацане так ясно и безошибочно, мне вдруг сделалось физически, до спазмов в желудке тошно. К горлу подступила горькая желчь.

— Крон на восемьдесят потянет, не меньше, — деловито изрёк Эрик. Он неспешно обошёл выломанное жало кругом, удовлетворённо пнув его тяжёлым кованым сапогом. В его прищуренных глазах щёлкали невидимые костяшки старых конторских счётов. — А если умудриться до людей дотащить этот непролом, без единой трещины… И на все полтораста верных крон потянет. Цельное жало царь-твари. За него толстосумы друг другу глотки голыми зубами перегрызут.

Я молчал, плотнее прислонившись спиной к прохладному камню и чувствуя, как монотонно пульсирует разорванное бедро.

— По уставу делим, — продолжил Эрик, и в его голосе снова зазвенела привычная командирская медь. Зазвенела уверенно, так, словно не было никакой тьмы и разрубленного надвое монстра. — Вода чья? Вода была моя, я точную наводку дал. Копья чьи? Копья мои. Загонщики — тоже мои, я их кормил. План — мой, от начала до конца.

Он размеренно, не торопясь, загибал узловатые пальцы, перечисляя свой вклад в общее дело так же скучно и буднично, как толстый лавочник в конце квартала подводит баланс.

— Свет, так уж и быть, светоносицы твоей, тут не отнять. Ну и последний удар… — Он сделал эффектную паузу, внимательно посмотрев на меня. Губы его чуть тронула снисходительная усмешка. — Последний удар твой, не спорю. Красиво сработал, чисто. Стало быть, по всем нашим справедливым раскладам, тебе с этого царского жала причитается… четверть. Тридцать пять крон. Всё по-честному, водник. По работе.

По работе. Слово ударило по лицу, как мокрым хлыстом.

Я оторвался от скалы и поднял отяжелевшую голову. Я завалил тварь размером с добротный двухэтажный дом. Один. На голом энтузиазме, вырвав из себя кусок дикой, неконтролируемой тьмы. Я лез по отвесной, скользкой от яда броне под оглушающий рёв, от которого лопались перепонки, держал в голых пальцах саму смерть и проводил ею кровавые границы. А он насчитал мне за это жалкую четверть. За работу.

И ведь самое паршивое, самое гнусное заключалось в том, что по его железному уставу, по непреложным законам этой изнанки, всё было безупречно честно. В этом-то и состоял весь ледяной ужас. Человеческая жизнь, пролитая кровь, страх, смерть — всё методично пересчитывалось в доли, проценты и четверти.

— Оставь себе своё жало, Эрик, — сказал я ровно. Голос слушался плохо, хрипел, но не дрожал. — Забирай. Целиком. Можешь даже в рамочку на стенку повесить, если допрёшь.

Эрик осёкся на полуслове. Рука с загнутыми грязными пальцами нелепо замерла в воздухе. Он удивлённо, по-птичьи моргнул. В его идеальной арифметике, где абсолютно всё продавалось и покупалось, такое просто не значилось. Не было графы для идиотов, отказывающихся от денег.

Я и сам не сразу до конца понял, зачем отказываюсь. Тридцать пять крон на глубоких уровнях — это целое состояние. Это вода на месяц вперёд. Это сытная, горячая еда с мясом. Это спасённая шкура на любой продажной заставе. Непроходимая глупость — отказываться от таких лёгких денег. Но взять свою долю из его рук означало признать сам его устав. Расписаться кровью под тем, что моя жизнь и моя тьма стоят ровно четверть, потому что так соизволил посчитать он.

А я больше не хотел. Я до зубного скрежета, до тошноты устал всё в этом мире считать по его счёту.

— Ты чего, водник? — Эрик гневно свёл густые брови на переносице. — Белены подземной объелся? Сто крон с лишним на дороге не валяются!

— Валяются. — Я брезгливо отвернулся, сплюнув солоноватую слюну в пыль. — На этой дороге, Эрик, ещё и не такое валяется.

Лиску мы хоронили не пойми когда.

Рассветов тут отродясь не бывало — живое солнце в эти глубины не пробивалось даже в лучшие века. Просто где-то над далёкой зубчатой грядой мёртвых скал фиолетовые зарницы стали бить чуть гуще и ярче, и этот бледный, выматывающий свет был ближе всего к утру, какое нам тут вообще полагалось.

Закапывать было решительно не во что — попробуй раскопай этот спёкшийся стеклянный монолит голыми, сбитыми руками. Да и некогда было возиться. Ватага уже торопливо сворачивала лагерь, спеша уйти, пока на сладкий запах свежей крови из всех щелей не сползлась голодная мелочь.

Я просто отнёс то, что от неё осталось после страшного удара жвал, к подножию отвесной скалы. В глубокую нишу под каменным козырьком — тем самым, который вчера, по идеальному плану Эрика, должен был обрушиться прямо на бронированный хвост царя. Но козырёк не обрушился, потому что я в последний миг бросил спасительный рычаг и кинулся вытаскивать её из-под удара. Не успел. Я бережно задвинул скудные останки в глубину ниши и принялся тяжело заваливать вход валунами, чтобы до костей не добрались вездесущие падальщики. Цыплячья шея — тот самый тощий, вечно испуганный загонщик — пришёл следом за мной. Он молча, надрываясь от натуги, таскал камни вместе со мной. Руки у него были сбиты, тонкие плечи дрожали от перенапряжения. Он работал серьёзно, сосредоточенно и ни разу не заплакал. Лицо его превратилось в глухую серую маску от въевшейся пыли. Лучше бы он разрыдался в голос, размазывая сопли по щекам. Но детям на изнанке плакать некогда, за слёзы здесь бьют и лишают пайка.