Они не приближались. Не скалились в угрозе. Не отставали. Они просто шли с нами — нашим курсом, легко держа нашу черепашью, надрывную скорость, скользя по гребешкам наносов на своей недосягаемой высоте. И единственным звуком их шествия была мёртвая, глухая тишина в ушах Сандры.

Я решил устроить им проверку.

Молча прибавил шагу, переходя почти на бег, задыхаясь от боли в плече и стирая сапоги в кровь. Жёлтые точки на полсотни шагов отстали — и тут же плавно, без видимых усилий выровнялись. Я резко сбавил темп, едва переставляя стёртые тяжёлые ноги, — и они выровнялись опять, не сократив дистанцию ни на ярд. Я забрал правее, прямо к наносам, где они прятались, — пары беззвучно снялись с гребешков и перетекли на соседние, с издевательской геометрической точностью выдержав то же самое расстояние.

Нас не догоняли, чтобы сожрать. И нас не упускали из виду. Нас бережно держали — на длине невидимого поводка, который они выбрали сами. Больше всего это походило на скучную, привычную, рутинную работу, без всякого кровожадного рвения. Конвой. Нас просто вели.

— Они нас меряют, — доложил я Сандре, с облегчением возвращаясь на первоначальный курс. Бегать по целине было плохой идеей. — Дистанция строго по линейке. Шаг в шаг.

— Зачем?

— Не знаю. Знал бы — спал бы ещё хуже. Если они нас так заботливо пасут, значит, мы идём именно туда, куда им нужно. Делаем их работу за них.

— Пока мы идём, они просто смотрят, — сказал я погодя, сглотнув горькую слюну, когда общий счёт пар по обоим флангам дошёл до четырёх. Восемь жёлтых точек во мраке. Восемь безмолвных, внимательных конвоиров. — А вот что начнётся, когда мы решим сесть и отдохнуть, проверять совсем не хочу.

— Значит, не садимся, — отрезала Сандра.

— Значит, не садимся. До самого конца.

Мы не сели ни на вечернюю вспышку, ни на следующую за ней. Целина к тому часу, слава богам, наконец кончалась. Впереди, поперёк дороги, вырастал длинный пологий песчаный вал, и из-за него в серое небо било чистым белым светом. Зарево стояло уже во всю кромку горизонта, разрезая тьму, как наточенное лезвие.

И оно дышало.

Вставало ослепительным куполом — и беззвучно, тяжело, с явным надрывом проседало вниз. И каждый раз, когда оно проседало, я стискивал зубы до скрежета и прибавлял шагу, волоча за собой уставшую слепую девчонку.

Подъём на вал мы взяли молча, экономя жалкие остатки дыхания в сожжённых лёгких. Песок на склоне оказался плотный, слежавшийся, почти как камень. Идти по нему было несравнимо легче, чем по рыхлой целине, ноги не вязли, и от этого делалось только страшнее. По такому твёрдому песку очень удобно ходить всем. Особенно тем, у кого быстрые тяжёлые лапы и кто умеет не дышать.

С гребня вала открылась огромная котловина.

Свет стоял в самой её середине. Белый ослепительный круг шагов тридцати в поперечнике, ровный, высокий — с хороший двухэтажный каменный дом. Он не метался под ветром, не тёк по песку, как здешние огни. Он стоял тугим светящимся шатром, и край у него был резаный, бритвенно-чистый, без всякой спасительной, привычной глазу полутени. Вот свет, ослепительно-белый, выжигающий глаз, а на волос дальше — кромешная густая темнота, будто топором отрубили. Ни сухих дров. Ни едкого дыма. Ни копоти. В Лодене за один такой вечный фонарь алхимики не глядя отдали бы целую улицу со всеми потрохами.

В середине светового круга, прямо на чёрном песке, сидела фигурка. Маленькая, тёмная на слепящем белом фоне, обхватившая руками худые, острые колени. Живая. Я знал это точно: пока я смотрел, до боли сжав челюсти, фигурка медленно, с чудовищным, зримым усилием подняла голову.

А вокруг светящегося круга плотно сидело кольцо.

Я начал было считать немигающие пары жёлтых глаз во тьме и быстро бросил это гиблое дело. Они гасли, зажигались снова, бесшумно менялись местами, текли во мраке, как густая смола. Восемь? Двенадцать? Пятнадцать? Жёлтые слюдяные точки висели в воздухе по всей окружности, на дьявольски выверенных, равных расстояниях от края света. Ни одна пара не придвигалась ближе к шатру. Ни одна не отступала глубже во мрак. Они просто сидели. И смотрели на пульсирующий, слабеющий свет, как голодные, отлично натасканные псы смотрят на дверь хозяйской кухни, которую им твёрдо обещали скоро открыть.

Свет снова просел. Глубоко, пугающе глубоко, почти до половины своей высоты. Фигурка в центре вскинула тонкие руки — ладонями вверх, отчаянным толчком, всем своим крошечным существом толкая невидимую тяжесть.

Свет содрогнулся и встал. Чуть ниже прежнего.

Глаза по кольцу даже не шевельнулись. Они не бросились вперёд. Они знали истинную цену этому жалкому «встал» куда лучше меня. Они никуда не торопились. Время работало на них, и они умели ждать.

— Рассказывай, — дёрнула меня за рукав Сандра злым, нетерпеливым напряжённым шёпотом. — Что там? Её я слышу, а остальное — нет.

— Огонь стоит. Девочка живая, в самой середине, — хрипло доложил я, не отрывая взгляда от котловины. — Вокруг неё плотное кольцо. Штук десять или больше, считать не выходит, мельтешат. — Я всухую сглотнул, шершавый язык болезненно царапнул нёбо. — Они не нападают. Ждут, когда огонь сядет окончательно. И они правы, Сандра. Он садится. Ей долго не удержать.

— Её саму я слышу, — тихо и страшно сказала Сандра. — Одну на всю котловину. Сердце частит, бьётся в горле, как у пойманной птицы, того и гляди разорвётся. Она там не спит и держит этот свет. Давно держит, из последних сил. — Сандра медленно повела головой по широкой дуге, будто чутким слухом обшаривая непроницаемую темноту, и закончила мёртвым ровным тоном: — А вокруг неё — ничего. Десять тварей, и ни одной не слышно. Полная котловина пустых мест. Без дыхания.

Спускаться туда. Идти к чужому гаснущему огню. В самый центр плотного кольца из пустых мест без сердцебиения. Со слепой девчонкой за плечом, с распухшей нерабочей дубовой рукой, не способной толком держать копьё, и с жалкими шестнадцатью глотками тёплой воды на двоих.

Вся наша вбитая палками приютская наука выживания высказывалась о подобных затеях предельно коротко и непечатно. Я даже вспомнил пару забористых фраз, которые сказал бы наш старый одноглазый надзиратель, увидь он, куда мы собрались.

Я велел приютской науке заткнуться. Здесь она была бессильна.

Далеко внизу девочка снова вскинула руки, отталкивая навалившуюся тьму. Свет содрогнулся и нехотя встал — ещё на ладонь ниже, обнажая кусок чёрного песка. Времени больше не было. Кольцо жёлтых глаз замерло в голодном предвкушении.

Я подставил Сандре левое плечо, плотно накрыл её тонкую ладонь своей здоровой рукой.

— Держись. Веду. Не отставай.

Вниз, в чёрную котловину, к гаснущему свету, мы пошли почти бегом, скользя по сыпучему склону. Навстречу жёлтым глазам.

Жрать чёрный песок горстями — так себе финал для долгого перехода. А если вспомнить, что с этого самого песка когда-то началась моя паршивая карьера, так и вовсе тянет на злую, затянувшуюся шутку создателя, у которого явно проблемы с чувством юмора.

Спуск в котловину шёл круто, почти отвесным обрывом, изломанным, как разбитые ступени в преисподнюю, где подрядчик явно сэкономил на материалах. Чёрный песок, похожий на колкую угольную крошку, предательски поехал под моим стёртым ботинком. На первом же шаге меня страшно повело в сторону, земля буквально выдернула себя из-под ног с противным шуршащим звуком. Правая рука дёрнулась за равновесием, рефлекторно вбивая истёртое древко копья в склон, — и распухшая от укуса слепня ладонь взорвалась горячей пульсирующей болью, отдавшей в самое плечо. Старая рана не прощает суеты. Особенно резких движений в темноте, когда мышцы стянуты холодом, а суставы скрипят от жажды, как немазаные тележные колёса.

Я зло зашипел сквозь зубы, глотая забористое ругательство вместе со скрипучей пылью. Великолепно. Просто великолепно. Начать спуск с того, чтобы чуть не свернуть шею на ровном месте и заново разодрать укушенную руку. Можно ещё ногу сломать для полноты картины, чего уж там. Перехватил копьё в левую, сжал скользкое от холодного пота древко так, что побелели костяшки, и пошёл дальше. Медленнее. Вбивая каждый шаг в осыпающийся склон, словно методично заколачивал гвозди в крышку собственного гроба.