Среди сияющих золотых стеблей, в мягкой, заботливо постеленной траве, лежали тела. Десятки тел в знакомых серых лоденских лохмотьях.

Мы медленно, с замирающим сердцем пошли вперед, раздвигая тяжелую пшеницу.

Девочка с растрепанными русыми косичками. Номер сорок восемь. Спит, уютно свернувшись калачиком, подложив крошечные ладошки под румяную щеку.

Крепкий, жилистый парень, который пытался в кровь драться со старшими надзирателями в наш самый первый день. Номер тридцать один. Лежит на широкой спине, вольготно раскинув ноги, подставив довольное лицо золотистому свету колосьев.

Еще трое лежат вповалку у самых мощных корней гигантского злака.

Все стабильно, ровно дышат. Все розовощекие, полностью отмытые от грязи Песков, явно сытые. У всех на молодых лицах застыла эта тошнотворная, блаженная, пустая кукольная улыбка. Спящие живые куклы. Идеально сохранившиеся, красивые пустые оболочки.

— Их души… — с неподдельным ужасом прошептала Ариана, в панике пятясь назад от тел. — Где они теперь? Что с ними сделали в этом месте?

Я не знал никаких умных слов про души. Я видел перед собой голый, неоспоримый факт. Перед нами лежали куски живого теплого мяса, из которых аккуратно, безболезненно и чисто выкачали всё, что делало их людьми. Вечные немые слуги для этих полей, которые будут спать, пока их живые тела безропотно питают эту чертову благодатную землю своей энергией.

Рай оказался самым страшным хищником из всех возможных. Он не рвет глотку острыми клыками. Он не выпускает кишки когтями. Он ласково, заботливо поит сладкой ледяной водой, досыта кормит медовым хлебом и нежно поет колыбельную, от которой просто физически невозможно проснуться.

Я опустился на колени возле крепкого номера тридцать один. Взял его болтающийся номерок. Холодная жестянка обжигала пальцы могильным холодом.

Я не смогу их разбудить. Я это знал абсолютно точно, всем своим нутром. Бей их, режь на куски ножом, ори прямо в ухо — они никогда не встанут. Они добровольно продали свой страх за сытое тепло. И проиграли абсолютно всё.

Я порылся в кармане и достал из обгоревшей куртки огрызок черного угля. Нашел кусок светлого пористого камня, застрявший в глубоком протекторе моего ботинка. Тщательно, дочиста стер с него налипшую грязь.

Я крупно переписал цифру. «31». Потом шагнул к спящей девочке. Вывел «48». Вернулся к первому тощему пацану. Написал «112».

— Что ты сейчас делаешь? — испуганно спросила Ариана. Ее тонкий голос срывался на визгливую истерику.

— Переписываю, — хмуро ответил я, не поднимая глаз. — Кто-то должен помнить, что они здесь сгнили в этом чертовом уюте. Я буду помнить.

Я вытащил широкий кожаный ремень. Стал с силой вписывать выбитые номера на его внутреннюю потертую сторону. Жестко царапал углем по старой коже. Двадцать четыре разных номера. Двадцать четыре пустых, брошенных сосуда. Двадцать четыре несбывшихся надежды на возвращение домой.

Цифры ложились кривыми, неровными, скачущими рядами. Страшная математика смерти.

Закончив, я аккуратно спрятал огрызок угля обратно в карман. Брезгливо вытер перепачканные ладони о штаны.

Воздух в медовой лощине внезапно показался мне невыносимо, удушающе густым, как кисель. Приторно-сладкий аромат лез глубоко в легкие, забивал собой все мысли. Глаза снова непреодолимо слипались, веки тяжелели. Мой собственный разум, уже изрядно отравленный этим проклятым местом, отчаянно и ласково шептал изнутри: «Ты очень устал, Марк. Ты записал их всех. Ты молодец. Теперь просто ляг рядом. Трава такая мягкая и прохладная. Никто тебя не осудит. Всего пять минут сна, и пойдем дальше. Ты заслужил немного покоя».

Я сильно покачнулся. Колени предательски, безвольно подогнулись. Я тяжело рухнул на одно колено, выставив руку. Зеленая трава нежно обняла мою ногу, ласково и настойчиво маня вниз, к земле.

Рядом, полностью лишившись сил, осела Ариана. Ее красивые глаза медленно закрывались.

— Марк… я так хочу спать… — невнятно, заплетающимся языком пробормотала она, бессильно роняя голову на грудь.

Смертельная ловушка беззвучно захлопывалась над нашими головами. Невидимый хозяин этого места совершенно не нуждался в открытой, честной драке. Он гениально, безжалостно использовал наше собственное, накопленное днями чудовищное истощение. Уют давил на сознание многотонной могильной плитой.

Я судорожно достал свой нож. Тусклое зазубренное лезвие зловеще блеснуло в золотистом фальшивом свете.

Я, ни секунды не раздумывая, с силой полоснул себя по левому предплечью. Неглубоко, чтобы не задеть вены, но щедро.

Острая, жгучая, пульсирующая настоящая боль мгновенно прострелила нервы. Я злобно, по-звериному зашипел. Темная, горячая кровь выступила на коже крупными каплями. Боль сработала безотказно, как ведро ледяной воды, вылитое на голову крепко спящего. Ядовитый, сладкий дурман с неохотой отступил назад.

— Ариана, быстро встать! — дико, во весь голос рявкнул я. Грубо схватил ее за хрупкое плечо, встряхнул с такой неистовой силой, что у нее громко лязгнули зубы. — Спать нельзя! Ты слышишь меня?! Уснешь сейчас — станешь таким же куском мяса, как они!

Она резко распахнула глаза, испуганно, затравленно заморгала, отчаянно пытаясь сфокусировать на мне мутный взгляд.

Я резко повернулся в сторону Сандры. Слепая воительница стояла абсолютно прямо, как изваяние. Она даже не шаталась. Ее красивое лицо было смертельно бледным, челюсти плотно, до скрежета сжаты. Она боролась с накатывающим дурманом иначе. Держалась на одной лишь своей железной, нечеловеческой дисциплине.

Она медленно повернула голову. Точно чуяла затаившееся враждебное пространство вокруг.

— Марк, — ее сухой, надтреснутый голос прозвучал неестественно громко и резко в этой тягучей, приторно-сладкой тишине поля.

— Что? — я тяжело, загнанно дышал, крепко прижимая пальцы к кровоточащему порезу, чтобы не дать боли уйти.

— Прислушайся. Внимательно.

Я непонимающе, раздраженно нахмурился.

— Я слышу этот ручей. И теплый ветер шумит в колосьях. Больше ничего.

Сандра медленно, напряженно покачала головой. Ее незрячие глаза смотрели куда-то далеко в непроглядную, золотую глубину леса.

— Нет. Послушай внимательно, чего здесь нет.

Я послушно замер на месте. Перестал глубоко дышать. Напряг слух до самого предела, отсекая гудящий шум собственной крови в ушах.

Мягкий шелест гигантских стеблей. Мерное, успокаивающее журчание воды. И все.

Ни стрекота вездесущих ночных насекомых. Ни писка суетливых грызунов. Ни малейшего шороха мелких птиц в густой траве. Ни единого всплеска рыбы в озере.

— Здесь не слышно ни одной живой твари, — тихо, но очень отчетливо произнесла Сандра, чеканя каждое слово. — Совсем. Ни одной.

Эта простая мысль ударила по барабанным перепонкам больнее любого грома. Абсолютная, звенящая, стерильная мертвая пустота вокруг нас.

Полное отсутствие любой явной угрозы пугало до мелкой дрожи в коленях. Если в этом сытом, идеальном раю нет ни одного крошечного живого существа, кроме нас троих и этих спящих лоденских кусков мяса… Значит, безжалостный хозяин этого места не терпит никаких, даже самых мелких соседей на своей делянке. И он где-то очень рядом. Невидимый. Внимательно наблюдающий за нами.

Терпеливо ждущий момента, когда мы, наконец, сломаемся, сдадимся и навсегда закроем глаза.

Впервые с той первой ночи на чёрном песке у меня ничего не болело.

Вообще ничего. Нигде.

Я лежал на спине, раскинув руки в густой тёплой траве, и проверял собственное тело, как проверяют чужой, случайно найденный в грязи кошелёк. Не веря удаче. Ожидая немедленного подвоха или глухого удара сапогом по рёбрам за то, что посмел поднять чужое.

Правое предплечье. Там, где тварь в доме-храме разделала мне мясо до самой кости своей бритвенной лапой. Ещё вчера — или когда это было? время тут сдохло и воняло — рука горела так, словно в неё зашили горсть битого стекла. Сейчас я медленно, по миллиметру, сгибал и разгибал локоть. Ни единого прострела. Никакой пульсации. Мясо двигалось гладко, словно смазанное чужим жиром.