Я осел на колени прямо в чёрный песок и собственную кровь. Меня рвало желчью. Руки тряслись — не свести пальцев. Долг тьмы стал такой, что не расплатиться и целым годом покоя. Тело чужое, выжатое досуха. Каждый вдох — с боем. Каждый удар сердца бил в затылок кувалдой.

В прошлый раз я держал тысячу шагов ночи над равниной и думал, что хуже уже не бывает на всём белом свете. Оказалось, бывает. Удержать одно-единственное жалкое имя против самой второй смерти вышло стократ дороже, чем накрыть тьмой целое поле.

Но я справился. Хоть раз в своей дрянной жизни справился вовремя, не опоздал.

А в памяти зияли новые дыры. Гладкие, чистые, прямо на месте того, что я добровольно отдал, удерживая чужое. Я не помнил, что именно там было. Только точно знал, что оно было, а теперь его нет.

Я ощупывал себя изнутри, как ощупывают карманы куртки после уличной драки. Чего недостаёт? Не мог сказать. Дыры были ровные, без рваных краёв, без зазубрин, за которые можно зацепиться остатками памяти. Может, там был кто-то, кого я любил. Может, суровый урок, который спас бы мне шкуру завтра. Может, какой-то пустяк, детская считалка, запах мокрой пыли перед дождём. Я уже не узнаю. Я стал на несколько кусков меньше, чем был нынче утром. Заплатил этими кусками за то, чтобы каменный истукан, которого я знал всего три дня, не сгинул навсегда во тьму. Дурак. Пустая приютская башка, что всё раздаёт и ничего не приберегает на чёрный день.

Дорого. Всё на этой изнанке стоит немыслимо дорого. А имена — дороже всего остального.

Я с трудом поднял чугунную голову.

Каменный страж смотрел на меня.

Его тяжёлые веки были подняты, и в чёрной глубине под ними горело то, чего там не было тысячу лет. Не сухая оценка весовщика. Не тысячелетний голод. Не холодный суд. Что-то живое, тёплое, совершенно ошеломлённое. Он держал своё имя, моими стежками, моей тьмой вшитое в камень. Держал крепко. И знал теперь, что оно у него есть. Хор-эм-Ахет. Страж горизонта.

Я спас его. Мелкий приютский огрызок спас древнего каменного бога от второй смерти. Абсурд. Полная дичь. Но вот он смотрел на меня, живой впервые за века. И ждал.

Он не спрашивал больше своих загадок. Он не взвешивал мою жизнь. Огромная каменная морда склонилась ко мне, медленно, с гулким нутряным скрежетом, от которого заложило уши. И в моих костях, там, где прошлой ночью упало его короткое «Что несёшь», легло теперь другое. Тихое. Почти растерянное. Так спрашивал тот, кому нечем отдать долг, а отдать непременно надо.

«Чего ты хочешь?»

Все, кто доходил до него, чего-то хотели. Пройти дальше. Выжить. Урвать кусок. Он был весовщик, он точно знал цену всему и всем. И вот кто-то впервые за века дал ему что-то даром, не требуя ничего взамен. Он не понимал, как такое бывает. Он ждал, что я вот-вот потребую свою плату.

А я стоял и думал вовсе не о плате. Я думал о том, что вот стоит передо мной древний каменный бог, страж горизонта. Старше моей приютской дыры, старше всех городов, старше всего, что я вообще знал на свете. И он, могучий, вечный, спрашивает меня, сироту с чужими жестянками на шее, чего я хочу.

Будто я вообще вправе хотеть. Будто моё слово тут хоть что-нибудь весит. За всю мою рваную жизнь никто ни разу не спросил меня, чего я хочу. Спрашивали, гожусь ли я в дело. Спишут меня в расход или пока оставят коптить небо. А хочу ли я чего-нибудь сам — до этого никому и никогда не было дела.

И вот спросил камень. Первым на всём белом свете.

Что-то больно сжалось у меня в горле. Не от пыли, не от жажды. От чего-то другого, забытого, чему я и названия-то не знал. Меня спросили. Меня, Марка, номер восемьдесят шесть, население один человек. И ждали моего ответа, как ждут от ровни, а не от грязного мусора под сапогами.

Я не потребую с него никакой платы. Мне не нужны ни его сила, ни древние сокровища, ни даровой проход к молниям. Мне нужно совсем другое. И я скажу это, когда встану на ноги. А пока надо было просто подняться и не сдохнуть прямо у него под лапами, испортив весь торжественный час.

Я встал. Медленно, на дрожащих ватных ногах. Цепляясь за меч-Ветер, что тихо звенел в руке чужим именем. За спиной догорала в лихорадочном жару Ариана, и мне пока нечего было ей дать. Впереди густо били молнии — выход, воля, чистая вода. А передо мной стоял спасённый мною бог и спрашивал, чего я хочу.

Мне было что ему ответить, и ответ этот я знал уже твёрдо. Но сперва надо было продышаться, сплюнуть горькую слюну, унять мелкую дрожь в коленях и просто устоять на ногах. Потому что говорить с богами надо стоя, а не валяясь в собственной блевотине.

Я отдышался. Кое-как. Сплюнул желчь, вытер кровь под носом рукавом, заставил колени держать вес. И поднял голову к каменной морде, что склонилась надо мной и ждала ответа.

«Чего ты хочешь?»

Мы стояли друг против друга на битом стекле, в кругу разрубленной черноты и лужи моей собственной блевотины, — древний каменный бог и сопливый приютский оборванец. Он ждал. Ждал, что я скажу.

Голос его не прозвучал в воздухе. Он лёг мне прямо в кости, тяжёлый, как кузнечный молот, заставив вибрировать зубы. Я сглотнул кровь. Прозрачный лёд битого стекла устилал всё вокруг, и в этом стекле отражалась гигантская туша стража. За его спиной с ровным, пугающе мерным ритмом били в небо фиолетовые молнии изнанки. Там, глубоко под стеклом, подошвами сапог я чувствовал копошение. Пожирательница. Тварь затаилась, зализывала раны на дне, но никуда не ушла. Она просто ждала своей очереди. Ждала, когда мы закончим.

А за моей спиной хрипела Ариана.

Каждый её сиплый, надрывный вдох царапал мне лопатки. Вдохов оставалось мало. Жизнь уходила из неё короткими толчками, и времени у меня не было совсем. Ни на раздумья, ни на долгие торги с вечностью.

Простой вопрос. Чего ты хочешь. За такие вопросы на грязных улицах резали глотки, из-за них продавали души на перекрестках, ради них шли кормить донных тварей. А у меня ответ уже вертелся на языке. И был он совсем не о том, чего ждала эта каменная гора.

— Ничего, — сказал я хрипло.

Голос дал петуха, сорвался в жалкий сип. Я откашлялся, сплюнул красным на стекло и повторил, глядя прямо в слепые каменные глаза:

— Мне от тебя ничего не нужно, каменный.

Ни силы твоей вековой. Ни тайных знаний, ни сокровищ из древних гробниц. Даже прохода даром не надо. Твой проход я и так уже взял. Выгрыз зубами. Заслужил по праву.

Темнота под гигантскими каменными веками вдруг дрогнула. Колыхнулась, как густая вода от брошенного камня.

Весовщик не понимал. За тысячу лет через эти лапы прошли тысячи. Сильные, хитрые, жадные. Бойцы, воры. Все они чего-то хотели. Все совали плату, торговались, трясли правами, умоляли или требовали своё. А тут стоял тощий дурак в изодранной куртке, харкал кровью и говорил — ничего.

Но я не договорил.

— Ничего не хочу для себя, — сказал я, заставляя голос звучать громче. — А вот тебе кое-что дам. Слушай меня, страж.

Горло драло наждаком. Сухой, вымороженный воздух изнанки обжигал лёгкие при каждом слове, но я заставил себя говорить ровно. Эти слова нельзя было мямлить.

— Я вернул тебе имя. По кускам собрал, вытащил из небытия. Назвал его вслух. Вшил в этот мёртвый камень.

Я ткнул грязным пальцем в свою грудь, потом указал на него.

— Прямо сейчас оно держится. Мной. Моей тьмой. Моими кривыми стежками. Но я уйду. — Я тяжело повёл плечом. — Мне надо идти. У меня там за спиной девчонка помирает, если ты со своей высоты не заметил. И как только я шагну за порог, как только моя тень отдалится — стежки ослабнут. Магия развеется. А пожирательница…

Я с силой топнул каблуком по стеклу. Звук вышел глухим и злым.

— Она вернётся. Она терпеливая тварь. Просидит под этим стеклом век, два, три. И однажды снова выползет и слижет твоё имя. Дочиста.

Страж молчал. Фиолетовые всполохи отражались в его гранитном лице, делая его похожим на вырубленного из скалы мертвеца.