— Потому что помнить тебя будет некому, — бросил я жестоко. — В целом свете не осталось ни единой живой души, кто знает, что ты — Хор-эм-Ахет. Никого, каменный. Кроме меня. А я не из тех, кто живёт долго. Моя шея для петли всегда открыта.

Я смотрел на него снизу вверх и видел, как до него доходит. Не умом — самой породой. Как каменные жилы наливаются пониманием чистой безнадёги. Получалось, я его спас. На час. На день. На ту короткую малость, пока бьётся моё собственное кривое сердце и пока я стою на этом стекле.

А потом я уйду. И забвение вернётся. Вернётся тварь со дна. Вернётся вечное, глухое одиночество без имени, бессмысленное ожидание того, кто никогда больше не придёт на этот мёртвый рубеж. Я подарил ему глоток воды в пустыне и тут же собрался выбить кружку из каменных рук. Само моё спасение становилось изощренной пыткой. Хуже, чем просто пройти мимо и позволить ему забыться сном.

Значит, выход был только один. Чтобы не отнимать кружку, надо увести жаждущего с собой.

Гигантская морда не шевелилась. Но он слушал. Старый весовщик впитывал каждое моё слово. Он понимал меня лучше, чем кто-либо из живых. Он слишком хорошо знал вкус небытия. Знал, что такое быть вычеркнутым отовсюду.

И я тоже знал. Кожей знал.

Всю свою паскудную жизнь я боялся не ножа в подворотне и не голодного обморока. Я боялся, что однажды приютский писарь просто проведёт пером по строчке, зачеркнёт «номер восемьдесят шесть» в толстой учётной книге — и всё. Не было Марка. Не жил, не дышал, не дрался за кусок хлеба, не мёрз под дырявым одеялом. Никто не вспомнит. Оттого я и собирал чужие имена. Таскал их на шее, мёртвых, чужих и никому не нужных. Чтобы хоть кто-то остался не списанным. Пусть даже покойник. Пусть хотя бы на моём горбу.

Мы с ним, каменный бог и тощий сирота, боялись одного и того же. Разница была только в сроках: он ждал спасения тысячелетие, а я — свою куцую рваную жизнь. И теперь я мог дать ему даром то, чего отчаянно и безнадёжно искал сам. Забавно. Всегда проще спасать кого-то другого, потому что себя спасти силёнок не хватает.

— Так вот, — я сделал шаг вперёд, прямо к огромной, иссечённой трещинами лапе. — Я тебя заберу с собой.

Я указал на его тушу.

— Тело останется здесь. Ему тут самое место, оно сложено из здешней грязи и скорби. А имя я заберу. Понесу в себе. Как несу вот этих.

Я сунул дрожащие пальцы за ворот и вытащил наружу кожаный шнурок. Жестяные номерки звякнули в мёртвой тишине.

— Я, каменный, вроде ходячей книги мёртвых. Таскаю на себе тех, кого некому больше вспомнить. Сорок первый. Двадцать девятый. Десятый. Целое кладбище висит на одном человеке. Будет в моей книге и живая строка. Твоя.

Я ударил себя кулаком в грудь, прямо по жестянкам. Острые края больно впились в кожу.

— Пока я жив — ты есть. Пока я помню твое имя — ты существуешь. Никакая пожирательница до тебя не достанет, потому что я знаю, кто ты такой. Вот тебе моя цена. Не плата. Дар. Я беру тебя на хранение.

Долгая, густая тишина повисла над прозрачной равниной. Вязкая, как смола.

Молнии били за горизонтом, но грома не было. Только прерывистый, свистящий хрип Арианы за моей спиной. Да ещё тихо, жалобно поскрипывало стекло под острыми коленями Сандры — она подалась вперёд, вслушиваясь в наш безмолвный торг.

Каменный бог молчал. Я тоже молчал. Ждал. Мышцы свело от дикого напряжения. Либо он сейчас одним ударом раскатает меня в кровавую лепёшку за неслыханную наглость, либо…

А потом он сделал то, чего не делал, наверное, за все свои бесконечные века.

Древняя каменная громада дрогнула. По ущелью пронёсся низкий, утробный скрежет. Камень терся о камень, осыпаясь сухой серой пылью. И страж горизонта склонил голову.

Медленно. Тяжело. Неотвратимо.

Это не был торопливый кивок купца, ударившего по рукам на торжище. Это не был униженный поклон раба. Это было страшное в своей прямоте согласие равного. Древний судья, что взвешивал чужие жизни и решал судьбы, склонился перед приютским огрызком, который вместо привычной сделки швырнул ему спасение. Память. Единственное, чего он был лишён, и единственное, что имело смысл на этой проклятой земле.

В моих костях отозвался гул. Короткое, глухое согласие.

И сразу же за ним пришло другое. Предупреждение. Я не услышал его слов — я почуял его, как зверь чует приближение степного пала. У этого дара есть цена. Взявший чужое имя отвечает за него головой. Меня можно будет позвать. Во сне. В горячечном бреду. Шёпотом в темноте. И я приду, потому что буду связан. А связанный — не волен.

За всякий зов я буду платить сполна. Он будет спрашивать меня. Взвешивать на своих незримых весах каждую мою мысль. Всякий раз, как я окликну его по имени. Врать ему станет нельзя. Никогда. Приютская привычка лгать в глаза тут не спасёт. Он ляжет в мою тень и будет видеть меня насквозь. До самого грязного, стыдного дна, которое я прятал даже от самого себя.

Я стиснул зубы. Скулы свело до боли.

Взвесил эту ношу. Оценил. Ещё один неподъёмный груз на мой горб. Самый тяжёлый из всех. Мёртвые номерки на груди помалкивали, они с меня ничего не просили, кроме памяти. А этот будет живой. Будет судить меня каждый чёртов день. Сирота, который выжил только потому, что научился брехать и изворачиваться, добровольно пускал в самую душу абсолютного, неподкупного судью.

Страшно. До одури, до тошноты страшно. Но решение я принял ещё там, под лапой, когда понял, что он забыт и предан. Я не мог иначе. Просто не мог.

Я промолчал ровно одну секунду. Для приличия.

— Марк.

Голос Сандры ударил в спину. Тихий. Натянутый, как струна на арбалете. Она была слепая, но видела всё. Услышала этот наш безмолвный уговор чем-то глубоким, нутряным.

— Ты понимаешь, что сейчас делаешь? — спросила она. Голос её мелко дрожал. — Ты берёшь его в себя. Насовсем. Он останется с тобой до конца. От него не отмыться.

Я не обернулся. Продолжал смотреть в слепые каменные глаза.

— Понимаю, — сказал я хрипло. — Паршивая затея, но понимаю.

— И всё равно берёшь?

— Иначе его сотрут.

Я сглотнул вязкую, горькую слюну.

— А я не могу смотреть, как кого-то стирают в ноль. Сама знаешь.

За спиной повисла пауза. Я спиной почуял, как шевельнулись её светлые волосы — она кивнула своим мыслям.

— Знаю, — отрезала Сандра. Голос снова стал сухим и ровным, без единой жалобы. — За то и держимся. Ты дурак, Марк. Беспросветный дурак. Но дурак правильный. Бери своего бога. Только не надорвись под его весом. И не забудь под этой тяжестью, кто ты сам такой.

— Не забуду. Есть кому напомнить.

Я снова поднял лицо к стражу. Расправил уставшие плечи.

— По рукам, — сказал я просто и твёрдо.

И он начал оседать.

Прямо на глазах исполинская каменная туша, подпиравшая фиолетовые небеса изнанки, дрогнула. По её монолитной груди побежали глубокие, ветвящиеся зигзаги трещин. Грохнуло, будто взорвался пороховой склад. Он оплывал, как гора мокрого песка под весенним ливнем. Вековая пыль сорвалась с широких плеч густыми серыми водопадами, скрывая лапы и основание.

Огромные валуны, из которых было сложено его тело, вдруг теряли форму, теряли твёрдость. Они темнели. Плавились. Текли вниз. Но они не рассыпались в прах, как тот иссохший мертвец на пороге лощины. Они втягивались. Стекали ручьями плотной, вибрирующей силы. И эта сила текла ко мне. В меня.

В мою собственную тень, что длинной чёрной кляксой лежала на прозрачном льду битого стекла.

Я стоял и боялся дышать. Боялся пошевелить даже пальцем в сапоге. Боялся, что одно лишнее движение всё испортит. Вдруг моя тьма не примет чужака? Вдруг меня просто разорвёт к чертям собачьим от такой ноши, разнесёт на ошмётки мяса и костей?

Каждый камень, исчезающий в моей тени, отдавался во мне глухим, тупым ударом. Бах. Бах. Бах. Как удары тяжелой кувалдой по наковальне. Меня прибивало к стеклу. Я физически чувствовал, как вливается в мои жилы вес прожитых им тысячелетий. Вес его бесконечного, каменного сидения над мёртвым полем. Его нечеловеческое упрямство и ледяное одиночество. Всё это лилось в меня мощным потоком и ложилось рядом с моим собственным, кровным барахлом.