Пальцы тут же стали липкими и теплыми.

Кровь. Осколки обожженной глины пробили плотную ткань и знатно распахали мне спину. Не смертельно, до легких, слава богу, не достало, но приятного мало. Грязь, пот и открытые раны — идеальный рецепт для заражения, если мы, конечно, вообще доживем до того момента, когда заражение станет нашей главной проблемой.

Я вытер окровавленные пальцы о штанину и прислушался к звукам в темноте пещеры.

— Ариана, — хрипло позвал я. Мой собственный голос прозвучал как грубый наждак по ржавому железу. — Ты как?

В темноте зашуршало. Раздался тяжелый вздох, потом звук сплевываемого песка.

— Жить буду, — донесся ее глухой, ровный голос. Без истерик. Без жалоб. Эта девчонка была сделана из стальных тросов. — Колено разбила. И локоть. Что с Сандрой?

Я пополз на звук ее голоса, пока не наткнулся рукой на чье-то острое плечо. Сандра. Она сидела на холодном полу, плотно обхватив колени руками, и мелко, безостановочно дрожала. Я провел грязной ладонью по ее лицу. Оно было мокрым. Слезы вперемешку с пылью.

Я осторожно потряс ее за плечо.

Она вздрогнула, резко вскинула голову, словно затравленный зверек.

— Я… я ничего не слышу, — ее голос был едва различимым шепотом, полным панического детского ужаса. — Совсем. Только сплошной гул.

Я нащупал ее ледяную руку и крепко сжал своими саднящими пальцами. Два раза. Наш старый условный сигнал. «Я здесь».

Она судорожно вцепилась в мою ладонь обеими руками и прижалась к ней грязной щекой. Дрожь стала чуть меньше.

Я обернулся туда, где в темноте сидела Ариана.

— У нас проблемы посерьезнее разбитых коленей, — тихо сказал я, не заботясь о том, чтобы подбирать слова помягче. Мы не в той ситуации, чтобы играть в дипломатию. — Горшок разбит. Воды нет.

Ариана долго молчала. Я почти физически слышал, как в ее голове ворочаются шестеренки, оценивая масштаб катастрофы.

— Это не всё, — добил я, глядя в пустоту. — Зарницы сместились. Полностью поменяли узор. Я смотрел наружу. Карты больше нет. Мы не знаем, куда идти, когда эта дрянь закончится.

Снова молчание. Только наше тяжелое дыхание и далекий, приглушенный вой бури за пределами укрытия.

— Значит, пойдем вслепую, — наконец ровно произнесла Ариана. — Как только уляжется ветер. Сидеть здесь без воды — всё равно смерть.

Я усмехнулся. Криво, болезненно. Трещины на губах тут же лопнули, пустив свежую кровь, и я снова ощутил знакомый солоновато-медный вкус.

— Логично, — хрипнул я. — Пойдем вслепую. Прямо навстречу светлому будущему.

Я откинулся спиной на холодный камень стены, стараясь не задеть изрезанные лопатки, и прикрыл глаза.

Буря снаружи продолжала свой бесконечный танец, стирая старый мир в пыль и перекраивая его по своим, никому не известным правилам. А мы сидели в этой каменной кишке, три жалкие песчинки, которые почему-то всё еще отказывались сдаваться.

И самое смешное во всем этом дерьме было то, что, несмотря на разбитый горшок, сбитую карту и полное отсутствие перспектив, внутри меня всё еще жила та самая чертова, упрямая злость.

Я не собирался подыхать сегодня.

Пусть Пески подавятся.

Жрать сухую, жесткую глину в собственной безымянной могиле — так себе венец карьеры для подающего надежды сновидца.

Я с огромным трудом разлепил запекшиеся, покрытые толстой жесткой коркой губы и выплюнул на грязную, стертую в мозоли ладонь очередной комок серой пыли. Пыль щедро отдавала теплой медью — моей же собственной кровью из разодранных десен. Вокруг нас, прямо за тонкой, непрерывно осыпающейся стенкой нашего жалкого укрытия, ревел настоящий, беспримесный ад. Это была не просто сильная буря. Пески сошли с ума. Они рвали саму ткань областей на неровные куски, бешено скрежетали, выли тысячью дурных голосов, перемалывали тяжелые гранитные валуны в мелкую крошку с такой исступленной яростью, будто мы нанесли им глубокое, кровное личное оскорбление. В этом сплошном вое мне то и дело чудились истошные вопли тех, кто сгинул в этих проклятых пустошах до нас, но их крики тут же перекрывал глухой, утробный грохот сталкивающихся камней. Твердь — вернее, то промерзшее дерьмо, что заменяло землю в этой бесконечной глубине Сна, — ходила ходуном под нашими тяжелыми ботинками. Каждая жестокая вибрация била прямо по костям, отдавалась тупой ноющей болью в корнях зубов, заставляя инстинктивно, по-звериному вжиматься все глубже в шершавый, пахнущий затхлостью и древней смертью свод тесной норы.

Эту слепую кишку в сплошной породе я чудом успел выгрызть своей тьмой за жалкую долю секунды до того, как нас стерло бы в кровавый порошок и ровным слоем размазало по черным бесконечным барханам. Я до сих пор отчетливо помнил, как сводило мучительной судорогой скрюченные пальцы, когда я гнал густой мрак в толщу камня, заставляя его с отвратительным глухим хрустом расступаться, крошиться, образовывать спасительный пузырь пустоты в монолите. Моя тьма — это не просто удобный инструмент, не покорная ручная собака. Это живая, вечно голодная дрянь, которая спит в моих венах. Тьма тогда взбунтовалась. Она со всей дури ударила меня по ребрам изнутри, болезненно царапнула легкие, требуя живой платы за такое грубое насилие над материальным камнем, но я чудом удержал ее на коротком поводке, сжав зубы до громкого треска эмали. Мы ввалились в эту узкую щель кубарем, в слепой животной панике, сбивая локти и колени о неровные острые края, подгоняемые сплошной ревущей стеной летящего песка. И вот теперь мы сидели здесь, плотно запертые в каменном мешке, как крысы в железном ведре, слушая, как над нашими головами бушует конец всего сущего.

Великолепно. Просто великолепно. Высший класс. Мои старые воспитатели в приютской казенке всегда с особым садистским удовольствием обещали, что я непременно сдохну в грязной сточной канаве с перерезанным горлом. Одна старая карга-надзирательница, с ее вечно пахнущими кислым табаком и дешевым мылом узловатыми руками, особенно любила бить меня тяжелой деревянной линейкой по костяшкам пальцев и злобно шипеть прямо в лицо: «Такие как ты, Марк, не живут долго. Вы — грязь, придонная накипь, вас нужно давить в колыбели». Что ж, старые суки немного ошиблись с масштабом и географией. Канава оказалась куда глубже, чем они могли себе представить в своих скудных убогих фантазиях, а вместо ржавого ножа под ребра мне выдали бесплатный билет на погребение заживо на самой изнанке мира.

Воздух внутри норы казался густым и невыносимо тяжелым, как старый, слежавшийся мокрый войлок. Дышать было не просто тяжело — дышать было больно. Грудь ходила ходуном, с надрывным сиплым хрипом втягивая в себя летучую въедливую каменную пыль, чужой кислый пот и густой, липкий страх, который, казалось, можно было резать тупым ножом на куски и раскладывать по карманам. А еще здесь отчетливо, невыносимо пахло разбитой надеждой. В самом прямом, осязаемом, материальном смысле этого слова.

Осколки нашего единственного походного горшка для воды валялись у моего правого колена. Толстая, уродливая серая глина, местами криво покрытая грубой дешевой глазурью. За этот кусок обожженной грязной земли на последней стоянке перед мертвой зоной я отдал тридцать крон. Тридцать полновесных, тяжелых серебряных крон с имперским чеканом. За эти огромные деньги в портовых трущобах, в гнилых кабаках у Пирса, где вечно несет тухлой рыбой, немытыми телами и дешевым сивушным пойлом, можно было легко купить чью-то жизнь, а если сильно повезет с торгом — то и две-три. Я орал и торговался за этот несчастный горшок до кровавых соплей с тем самым одноглазым ублюдком из портовых трущоб. Этот ублюдок презрительно сплевывал черную от жевательного корня слюну прямо под ноги сквозь гнилые зубы, скалился и выразительно поглаживал засаленную рукоять кривого мясницкого ножа на грязном кушаке, на котором для убедительности висели сухие скальпы тех, кто пытался уйти от него, не заплатив полную цену. Я чудом не получил эту самую ржавую заточку в печень в той напряженной сделке.