Воздух здесь был спертым, старым, отчетливо пах сухой пылью и древним камнем, но в нем почти не было летающего песка. Его можно было вдыхать полными легкими, не рискуя разорвать бронхи в кровоточащие клочья.

Я рухнул на неровный, засыпанный мелким щебнем каменный пол. Мы все рухнули. Тремя изломанными, покрытыми толстым слоем серой грязи, полумертвыми куклами, у которых окончательно кончился завод.

Меня начало бить крупной, неконтролируемой дрожью. Отходняк. Та самая ярость, которая щедро питала мои уставшие мышцы всё это бесконечное время, резко схлынула, оставив после себя только сосущую, невероятно холодную пустоту и ноющую тупую боль в каждой клетке тела. Мышцы горели так, будто в них под давлением залили расплавленный свинец. Лицо стянуло жесткой, саднящей коркой из запекшейся крови, пота и песка. Я попытался сглотнуть накопившуюся вязкую слюну, но горло свело жестокой судорогой. Во рту стоял стойкий, тошнотворный металлический привкус крови и горькой земли.

Я слышал, как рядом, в кромешном мраке, надрывно кашляет Сандра. Сухо, тяжело, до спазмов и рвотных позывов, пытаясь очистить забитое горло. Ариана шумно, со свистом втягивала спасительный воздух носом, сидя прислонившись к стене.

Мы живы. Каким-то больным чудом, каким-то дьявольским извращенным везением, мы все еще дышали.

Я перекатился на спину, уставившись в непроглядную, черную темноту каменного свода. Нужно осмотреться. Нужно понять, насколько глубокая эта каменная нора. Нет ли тут каких-нибудь дружелюбных местных тварей с лишним рядом зубов, решивших переждать бурю в тепле вместе с нами.

Но сначала — понять, где мы находимся. Хоть примерно.

Я с огромным трудом заставил себя сесть, преодолевая накатывающую тошноту и резкое головокружение, от которого перед глазами поплыли большие темные пятна. Поднялся на четвереньки, застонав сквозь стиснутые зубы от стреляющей боли в пояснице, и медленно, осторожно пополз обратно к выходу.

Мне нужно было увидеть зарницы. Эти пульсирующие световые вены были единственной надежной картой этого проклятого мира. Если я смогу разглядеть их расположение в небе или на горизонте, я смогу вычислить, насколько сильно мы сбились с изначального курса. Куда нас занесла эта мясорубка.

Я осторожно подобрался к самому краю скальной щели. Ветер снаружи тут же радостно попытался лизнуть меня шершавым, колючим языком по лицу, швырнув горсть мелкого песка прямо в глаза. Я прищурился до рези, заслонил лицо грязной ладонью и вперился напряженным, слезящимся взглядом в бушующую серую муть.

Долгое время я не видел вообще ничего. Только сплошной, непроницаемый серый хаос, несущийся с бешеной скоростью мимо нашего укрытия.

Но потом, сквозь короткий, случайный секундный разрыв в этой песчаной пелене, я уловил тусклое, ритмично пульсирующее свечение.

Зарница.

Она была тонкой, почти болезненно-прозрачной, едва-едва пробивающейся сквозь толщу бури.

Я жадно впился в нее взглядом, пытаясь сопоставить эту линию с той подробной картой, которую тщательно выстраивал в своей голове все последние дни. Так, эта вена должна идти строго с севера на юг, плавно пересекаясь с более толстой и яркой жилой на самом горизонте…

Стоп.

Что-то было кардинально, пугающе не так.

Я с силой протер воспаленные глаза грязным рукавом и снова посмотрел в узкую щель, дожидаясь очередного случайного просвета в плотных облаках пыли.

Вот она.

Линия бледного света монотонно пульсировала. Но она была совершенно не там, где должна была быть.

Она шла под совершенно другим, абсурдным углом. Она не пересекала горизонт ровной чертой, а изгибалась странным, неестественным изломанным серпом, круто уходя куда-то в самый зенит, прямо над нашими головами.

Мозг на секунду забуксовал, наотрез отказываясь принимать то, что видели глаза.

Этого просто не может быть. Зарницы — это константа. Это фундамент. Это география областей. Они вросли в этот мир намертво. Они не двигаются, как не двигаются скалы или океаны в реальности.

Я судорожно, покрываясь холодным липким потом, начал искать взглядом другие светящиеся жилы. Вон там, правее и чуть ниже, должен был быть целый крупный узел, яркое скопление света, на которое мы ориентировались последние сутки нашего изматывающего перехода.

Его там не было. Абсолютная, глухая чернота.

Вместо него где-то невыносимо далеко, сквозь летящий песок, тускло мерцала рваная, прерывистая пунктирная линия, уходящая в совершенно противоположную, абсолютно нелогичную сторону.

Холод, не имеющий ничего общего с прохладным сквозняком в пещере, железными когтями сковал мои внутренности.

Я отшатнулся от входа, потерял равновесие, тяжело упал на задницу и привалился спиной к неровной, ледяной каменной стене.

Ошибка восприятия исключена. Я слишком хорошо помнил их прежнее расположение. Я вбивал эту световую карту себе в подкорку каждый долбаный час, сверялся с ней до боли в глазах, чтобы не сдохнуть здесь от жажды, бродя кругами.

Карта сбита. Уничтожена под ноль.

Зарницы сместились. Или мы переместились так далеко и быстро, как не могли переместиться физически даже за неделю непрерывного бега. Или этот мир… этот больной, неправильный мир просто взял и изменил свои собственные правила, пока мы барахтались в грязи и буре.

Все мои планы. Все тщательно выверенные маршруты. Все сложные прикидки направления — все это в одну секунду превратилось в прах. В такой же дешевый, бесполезный песок, который сейчас глумливо завывал снаружи.

Дорога потеряна. И, похоже, навсегда.

Мы не просто заблудились в случайной песчаной буре. Мы потерялись в самой анатомии этого места.

Я посмотрел в густую темноту пещеры, туда, где слабо возились и тихо хрипели девчонки, отчаянно пытаясь прийти в себя после марш-броска по аду.

Тары нет. Глина в виде жалких, никому не нужных осколков валяется где-то на склоне.

Воды нет. И теперь не в чем ее нести.

Карты больше нет.

Добро пожаловать на новый уровень, Марк. Выживай, как хочешь, если сможешь.

Тишина этой каменной кишки теперь казалась вовсе не долгожданным спасением. Она казалась тяжелым ожиданием оглашения смертного приговора.

Я закрыл саднящие глаза, прислушиваясь к ровному, мощному гулу воздуха снаружи. Он больше не бесил меня своей чудовищной громкостью. Он звучал как откровенная, неприкрытая насмешка.

Среда только что отвесила мне звонкий щелчок по носу. Показала, что все мои жалкие потуги выстраивать логику — смехотворны. Я самонадеянно думал, что начал понимать Пески. Думал, что нашел способ играть по их жестоким правилам и выигрывать.

А они просто взяли и небрежным движением перевернули игровую доску вместе со всеми фигурами.

Сломали мою единственную посудину.

Передвинули свои чертовы пульсирующие вены.

Оставили слепую девчонку без спасительного слуха, а меня — без малейшего понимания направления.

Я сидел на холодном шершавом камне, сплевывая насквозь пропитанную кровью и хрустящим песком слюну, и чувствовал, как внутри грудной клетки медленно поднимается глухой, истерический смешок.

Ждал, что поймешь Пески, Марк? Хотел железной логики и понятных маршрутов?

Держи. Подавись. Полный и безоговорочный конец по всем мыслимым фронтам.

Урок усвоен?

Я силой заставил себя дышать медленнее, втягивая сухой прохладный воздух через нос. Паника — это слишком дорогая роскошь, которую я сейчас не могу себе позволить. Сейчас главное — голая физиология. Надо оценить повреждения тушки.

Я начал осторожно ощупывать себя. Куртка окончательно превратилась в жесткий, пропыленный, стоящий колом панцирь. Брюки на коленях порваны в живописные лохмотья. Сами колени дико саднят — скорее всего, содраны в мясо до самых суставов, когда мы кубарем летели вниз по тому склону. Левое плечо ноет — старая травма щедро приправлена свежим сильным ушибом. Но кости вроде целы. Шевелятся, во всяком случае, без хруста.

А вот спина… Спина болела адски, до потемнения в глазах. Там, где рюкзак принял на себя главный удар, а горшок решил эффектно разлететься на куски, кожа пульсировала тупой, влажной болью. Я потянулся рукой за спину, просунул пальцы под дыру в куртке и дотронулся до лопатки.