К местному, всё такому же серому «вечеру», когда мясо подвялилось до твёрдой тёмной корки, мы собрали лагерь. И впервые были готовы в дальнюю дорогу по-настоящему: вода, сытная еда, оружие, годная тара, четыре обострённых чувства на двоих и чёткий план из трёх слов.

Перед самым уходом я сделал ещё одно дело. Маленькое и совершенно бесполезное с точки зрения выживания в Песках. Подобрал у колодезного венца плоский гладкий черепок, с усилием нацарапал на нём новым жалом «68 — вода» и положил мёртвому на его иссохшие колени. Если сюда когда-нибудь выйдет кто-то из наших, из партии, — пусть знает: колодец живой, открывается рычагом, спасибо вот этому безымянному человеку с затёртым номером на куртке. В приюте так иногда помечали верные, безопасные ночлеги на чердаках. Пусть и здесь будет хоть какой-то мизерный человеческий след среди этой хтони.

— Что ты там скребёшь? — подозрительно спросила Сандра, заслышав звук камня о камень.

— Оставляю расписку. — Я тяжело поднялся, привычно держась рукой за бок. — Мы ему сильно должны, между прочим. Флягу, чистую воду и отличную гранитную плиту.

— Тогда правильно, что расписку, — совершенно серьёзно кивнула она. — Долги надо признавать письменно. Михель так говорил про артельные паи.

Я оглядел залитый тусклым светом разорённый двор напоследок. Плита косо лежала на наносе, разрубленная матка растекалась тёмными пятнами по плитам, шестьдесят восьмой всё так же тихо сидел у венца с моей распиской на коленях. Я мысленно отчитался ему: колодец твой работает, перебоев с водой нет, сторожей больше нет, прости за небольшой беспорядок — уборщица приберёт.

— Марк, — неожиданно тихо и странно сказала Сандра.

Я обернулся. Она стояла у самого выхода со двора, повернувшись лицом к дальней гряде — той самой, через которую лежал наш долгий путь, — и лицо у неё было такое, какого я ещё никогда не видел. Не страх. Хуже. Сбивающая с ног, полная и абсолютная растерянность.

На далёком скалистом гребне гряды, высоко в сером сумрачном свете, ровно горели два жёлтых огонька. Маленькие, парные, на высоте крупной собачьей холки. Они не приближались. Они просто смотрели — я кожей, затылком чувствовал, что тяжело, внимательно и пугающе осмысленно смотрят на нас, — а потом разомкнулись, мигнули и беззвучно погасли. Как прикрылись.

— Что там? — сдавленным шёпотом спросила Сандра. — Я слышу, как ты весь напрягся. Сердце колотится. Что там, Марк?

— Глаза. Жёлтые. Смотрели на нас и только что спрятались за камни. — Я сглотнул вязкую, горькую слюну. — Ты их слышишь?

Сандра молчала долго. Невыносимо долго.

— Нет, — сказала она наконец, и вот теперь в её срывавшемся голосе прорезался страх — чистый, животный, без всяких примесей. — В той стороне никого нет, Марк. Ни единого шага, ни дыхания, ни шороха песчинки. Там абсолютно пусто.

— Но я их видел.

— В том-то и главная беда. — Она вслепую, спотыкаясь, шагнула ко мне, нашла мою руку и встала так близко, что я спиной почувствовал её дрожь. — Я их совсем не слышу.

Спина у меня закончилась на третьем шаге от порога. Просто взяла и отказалась быть спиной, превратившись в один сплошной, натянутый до глухого звона воспалённый нерв.

Вышли мы со следующей вспышкой мертвенных зарниц — гружёные до такого неприличия, за которое в приюте пороли мокрыми вожжами по голым икрам, чтобы с малолетства отучить жадничать. Но здесь, в областях, жадность была синонимом слова «завтра». Хитиновый лоток, пристроенный между лопаток, оттягивал плечи с упорством заправского висельника, нашедшего наконец свою петлю. Ремённая вязь, скрученная из чего бог послал и пары старых, жёстких как проволока жил, вгрызалась в шею, стирая кожу до липкой сукровицы. В рёбрах кололо на каждом втором вдохе, а на каждом первом — просто жгло тупым, ровным огнём, словно кто-то забил мне под лопатку раскалённый сапожный гвоздь и ушёл обедать, забыв его вытащить.

И всё-таки богаче нас в этой проклятой пустыне ещё никто не ходил. По крайней мере, из тех, кто дышит, переставляет ноги и имеет пульс.

Опись нашего предприятия на день выхода выглядела так, что впору было нанимать вооружённую охрану из ветеранов. Фляга на сорок глотков — полная под завязку. Кувшинчик на восемь — тоже под пробку, запечатан так, что не просочится ни капли. Вода булькала у Сандры на левом бедре, и этот влажный, тяжёлый звук был для моих ушей слаще любой ярмарочной музыки в день получки. В хитиновом лотке у меня за спиной лежало вяленое мясо — увязано так туго, что без ножа не подберёшься, зубы сломаешь. Копьё, наспех собранное из шипастого жала матки и обломка крепкого бруса, — в моей правой руке. Оно лежало в ладони как влитое, пальцы сами находили центр тяжести, хотя древко и скользило от холодного пота. Острые черепки по карманам — везде, где можно было их впихнуть без риска порезать себе бедро. Ещё одно жало-шип нашего старого знакомца — на поясе, упирается в кость при каждом шаге, ненавязчиво напоминая, что мир не без добрых, легко расстающихся со своими частями тела тварей.

А ещё — тридцать крон в пересчёте на честные скупщицкие деньги. Сумма, за которую в Лодене можно было купить полгода сытой жизни в тёплом кабаке или одну очень быструю и красивую смерть в тёмном переулке. Здесь на эти деньги нельзя было купить даже лишнего глотка воздуха.

И главное наше богатство — два целых человека. Один, правда, со слепыми от рождения глазами, которые, впрочем, умудрялись видеть то, чего лучше бы в природе вообще не существовало. А второй — с трещинами в рёбрах, дышащий через раз и передвигающийся с грацией парализованного кузнечика. Но целых. Если не приглядываться в упор, не щупать руками и не заставлять бежать стометровку — почти как новые.

Сандра с утра перетянула мне грудь остатками моей же рубахи. Рвала плотную ткань зубами и пальцами, молча, деловито, как опытный мясник вяжет строптивую тушу. Тянула туго, со знанием дела, упираясь мне острым коленом прямо в позвоночник. Я только шипел сквозь сцепленные зубы, стараясь не откусить себе язык, и считал цветные круги, плывущие перед глазами.

— Терпи, — сказала она бесцветно, затягивая очередной оборот с такой силой, что у меня в грудной клетке резко стемнело. — Михеля после обвала в шахте точно так же вязали. Ничего, дошёл.

Она, конечно, не уточнила, куда именно он дошёл и сколько крови выхаркал по дороге, но в нашем ремесле фраза «он дошёл» обычно означает лишь то, что человек не подох на месте. Узел вышел ровно под левой лопаткой, там, где достать его рукой было сложнее всего. Теперь каждый шаг, каждый поворот корпуса, каждая попытка просто сглотнуть напоминали мне, что у меня есть рёбра и потрясающая, ни с чем не сравнимая способность чувствовать боль в мельчайших архитектурных деталях. Дышать, впрочем, и впрямь стало легче — грудную клетку больше не разносило в стороны при попытке втянуть в себя местный пыльный воздух. А вот смеяться стало физически больно до искр из глаз.

Невелика потеря. Поводов для смеха в ближайшие дни всё равно не предвиделось, даже если бы нам навстречу с песнями вышли бродячие циркачи.

Маршрут я выбрал накануне вечером. Выбрал так, как выбирают лезвие, которым будут резать собственную шкуру: какое меньше заржавело, тем и полоснём. Я осмотрелся с высокой каменистой гряды, пока было светло и видимость позволяла не щуриться. Выбор оказался из тех, что заставляют крепко задуматься о ценности человеческой жизни вообще и моей в частности.

Жилка бледного света, наша единственная путеводная нить в этом мраке, стояла далеко за городом. Не просто за дальним его краем, а как бы за углом, скрытая массивом зданий. Сам мёртвый город, точнее то чудовищное нагромождение камня, что от него осталось, лежал на огромном холме широкой, выщербленной подковой, похожей на разбитую челюсть дохлого пса. И наша текущая дорога, петляющая среди дюн, упиралась ровнёхонько в его древние старые кварталы.