Для него Первый Сон был всего лишь торжественным, заранее щедро оплаченным обрядом, пустой формальностью, после которой его ждал пышный домашний банкет, горы подарков и всеобщий почтительный трепет. В этом поезде настоящий, смертельный жребий вслепую тянули только мы, те, кому совершенно нечего было терять, кроме своей никчёмной жизни.

Я зло отвернулся, сплюнул сквозь зубы прямо на блестящие рельсы и полез по ледяным железным скобам в свой вагон. Завидовать таким, как этот напыщенный Норд, — всё равно что злиться на зимнюю непогоду, бурю или ледяной ураган. Ей ведь тоже никакой людской закон не писан. Злись, не злись — только глотку сорвёшь да нервы себе впустую попортишь.

Общий вагон встретил меня густым, сшибающим с ног букетом запахов: мокрой вонючей овчины, едкого паровозного дыма, немытых молодых тел и липкого, кислого детского страха. Народу сюда набилось битком, как сельдей в деревянную бочку: сидели в три плотных ряда, жались друг к другу, поджав колени, на собственных жалких узлах, мостились прямо на заплёванном грязном полу, подстелив старые газеты. Свободным оставался лишь один дальний угол. Там, у самого мутного, задребезжавшего от ветра окна, приткнулась одинокая худенькая девочка в простом сером платке, а по обе стороны от неё почему-то пустовало добрых три пяди дощатой скамьи. Никто категорически не хотел садиться рядом.

Девочка была абсолютно слепой. Это бросалось в глаза сразу, по тому, как неестественно прямо она держала спину и чуть склонила голову набок, словно чуткая птица, напряжённо прислушиваясь к каждому шороху переполненного, гудящего вагона. Калек и увечных везли на инициацию наравне со всеми здоровыми, жестокий закон исключений не делал ни для кого. Вот только здоровые шарахались от них в стороны так, будто слепота — это заразная чума или проказа. Существовала среди нашего малолетнего брата такая живучая присказка, писанная, как водится, чужой кровью неудачников: ущербный в Песках — верная, неминуемая гибель, а с обузой из сна живыми никогда не возвращаются. Никто не хотел тащить на своём горбу слепую девчонку, когда своя собственная шкура в тысячу раз дороже.

Зато вокруг этой самой «обузы» было вдоволь отличного пустого места. А в набитом битком вонючем вагоне, где и яблоку негде упасть, простор — штука поистине драгоценная.

Я грубо протолкался через хнычущих, перепуганных подростков, не церемонясь отдавив пару ног в толчее, и с размаху бросил свой тощий заплечный мешок на свободные доски.

— Здесь не занято? — спросил я громко, перекрывая гул десятков голосов.

— Занимать некому, — ровно, совершенно без капли эмоций отозвалась девочка, даже не повернув ко мне головы.

Я с облегчением плюхнулся на жёсткие неструганые доски, с наслаждением вытягивая гудящие ноги. Мой сосед справа, мордатый, пышущий здоровьем румяный крепыш, явно сын какого-нибудь зажиточного деревенского мельника, шарахнулся от нас так рьяно и испуганно, что едва не свалился на пол, больно отдавив кому-то ногу. Стало ещё просторнее, хоть ложись и спи звездой. Знай я раньше, что слепые распугивают суеверную толпу похлеще прокажённых или городовых с дубинками, только с ними бы в приюте и водился. Красота, да и только.

Эшелон с оглушительным, лязгающим скрежетом железных буферов дёрнулся, едва не сбросив нас со скамей. Закопчённый перрон с его рыданиями, прощальными криками и серыми шинелями жандармов медленно, нехотя поплыл назад, растворяясь в клубах дыма. Под дощатым полом тяжело, ритмично застучали колёса, набирая ход. Девочка сидела не шелохнувшись, как вытесанная из камня статуя, аккуратно и крепко сложив руки на худых коленях. Её бледные, обветренные губы едва заметно, безостановочно двигались.

— Молишься, что ли? Богам из областей? — хмыкнул я, разглядывая её острый профиль.

— Считаю стыки, — спокойно ответила она, не меняя напряжённой позы. — Сорок четыре удара на одну милю пути. Мой старший брат учил: когда страшно до дрожи в коленях — начинай считать всё подряд. Голова делом занята, на страх и панику уже просто не остаётся сил.

— И что, сильно спасает? — недоверчиво хмыкнул я. Сказки для маленьких девочек.

— А ты проверь на себе.

Я от нечего делать проверил. До первого железного моста через реку, громыхавшего под вагоном так, что закладывало уши, я честно дотянул счёт до трёхсот с лишним ударов и вдруг с удивлением поймал себя на мысли, что и думать забыл о лёгких сосновых гробах, которые заботливо дожидаются нас в Виндхольме. Надо же. И впрямь работает. Грубый, простой, как плотницкий топор, способ заткнуть накатывающую панику.

— Сандра, — коротко представилась девочка, впервые поворачивая ко мне лицо.

— Марк. — Я помолчал немного, слушая гипнотический, мерный стук колёс, но раз уж разговор завязался сам собой, решился спросить о главном, что вертелось на языке: — Твой брат, выходит, прошёл эти чёртовы Пески?

— Прошёл. Четыре долгих года назад. Вернулся из Дома с даром, подался в бродники, ходил за грань в области. — Я впервые в тусклом, грязном свете из окна разглядел её глаза: светло-серые, удивительно чистые, словно промытое весенним дождём стекло, и совершенно, пугающе неподвижные. В них не было искры жизни. — А два года назад погиб. Наткнулись на дикие, не нанесённые на карты врата где-то далеко за Гиблой милей, там вся его опытная артель и легла костьми. Зато про Пески он успел мне порассказать достаточно. Говорил: «Если вдруг тебя туда занесёт, сестрёнка, пусть хоть один человек в твоей партии точно знает, куда идти». Хочешь послушать? Или ты тоже свято веришь, что калеки приносят в пути беду?

Где-то далеко за моей спиной кто-то в голос, не таясь, всхлипывал, размазывая грязные сопли по лицу. Мордатый мельничий сынок справа шумно и жадно давился салом из своего необъятного мешка, смачно чавкая на весь вагон. До нас с Сандрой решительно никому не было дела.

— Давай, — кивнул я, хотя она этого не могла видеть. — Выкладывай свои секреты.

— Тогда запоминай накрепко, слово в слово. Два раза повторять одно и то же не стану. — Она говорила очень тихо, но чеканно и размеренно, точно попадая в такт вагонному перестуку, словно вбивала ржавые гвозди в крышку. — Там, во сне, раскинулась сплошная чёрная пустыня. Говорят, раньше, до Слияния, это была великая страна, древнее всех прочих, сплошь застроенная высоченными городами и храмами, но теперь всё мертво и засыпано прахом. Днём там с небес палит страшное, невыносимое солнце. Если долго, как дурак, торчать на открытом свету, оно выжигает из человека саму реальность. Не плоть палит волдырями, как обычное солнце в полдень, а саму твою суть, твоё существование. Сперва ты забываешь, как выглядят простые цвета, потом — лица родных матери с отцом, а потом — собственное имя. Ты просто истаиваешь, стираешься, как меловой рисунок под проливным дождём. Поэтому идти там надо только на бледном рассвете и в коротких сумерках, а в полдень — забиваться в щели и прятаться в руинах. Ночью же вообще нельзя соваться наружу ни под каким видом. По ночам там из песка просыпается тьма.

— Тьма по ночам везде абсолютно одинаковая, — скептически бросил я, кривя губы. — Хоть у нас в Лодене в подворотне, хоть в Виндхольме, хоть в пустыне.

— Только не там, поверь мне. Та тьма — живая, голодная, — бросила Сандра таким ледяным, непререкаемым тоном, что охота спорить и умничать отпала сама собой. По хребту пробежал мерзкий, колючий холодок. — Слушай дальше и не перебивай. Там на горизонте, и ясным днём и тёмной ночью, нерушимо стоит ослепительный световой столб, бьющий от самой чёрной земли до самого неба. Его отовсюду видать, как гигантский спасательный маяк. Вот на него и держи курс, стиснув зубы и никуда не сворачивая. Сумеешь дойти, дотянуться и коснуться — моментально проснёшься на своей казённой койке. В этом и состоит всё наше испытание на прочность. Просто дойти.

— Звучит плёво, — криво усмехнулся я, пытаясь скрыть накатившую дрожь. — Лёгкая прогулка на свежем воздухе.

— Мой брат Михель, взрослый сильный парень, брёл до него одиннадцать суток. Одиннадцать дней ада. — Она сделала тяжёлую, многозначительную паузу, давая мне осознать срок. — И дотянули тогда до света далеко не все из их партии. Намотай себе на ус, Марк: главное там — вода. Обычная питьевая вода в Песках дороже любого золота, дороже крови и дружбы. Запомнил? Вода во фляге, надёжное укрытие в тени днём и далёкий столб света. Больше там ничего не имеет значения.