Стиснув зубы, я попробовал ещё дважды, с перестановками. Совал рычаг глубже, рискуя его намертво защемить. Перекатывал камень-опору, ища лучший угол для упора. Заводил брус с другого края венца, где щель казалась чуть шире. На третьей, самой отчаянной попытке догадался подкладывать в расширяющуюся щель мелкие плоские черепки по мере подъёма — самодельные клинья, чтобы неподъёмная плита не садилась обратно до самого конца, когда силы кончатся. Выиграл таким образом жалкие полпальца зазора. Плита теперь висела, тяжело опираясь на мои хрупкие клинья. Из щели ощутимо тянуло восхитительным холодом и водой, и где-то далеко внизу, во мраке колодца, гулко капнуло.

Один раз. Плюх. Это было слишком громко для такой малости, звук ударил по натянутым нервам почище городского набата.

Дальше ситуация зашла в глухой тупик. Нужно было либо намертво держать рычаг, навалившись на него всем телом, и подкладывать клинья одновременно — задача для трёх рук, по моим скромным подсчётам, — либо рвануть плиту разом вбок, на себя, сбросив её с венца общим весом двоих крепких парней. У меня не было в запасе ни третьей руки, ни второго веса. Я повисел на своём брусе ещё раз, до кровавых искр в глазах и противного хруста в позвоночнике, выиграл ещё ничтожную четверть пальца, засунув новый черепок, и окончательно понял, что следующая подобная попытка добудет мне отличную грыжу вместо питьевой воды.

Под плитой была вода. Теперь я знал это наверняка, уже не слепой верой измученного жаждой путника: я знал это ушами и носом. Холод, густая влага, та единственная, драгоценная капля. Она стояла там, в темноте, может быть, всего в трёх локтях подо мной. Целый чёртов колодец чистой воды — на недели пути, на любую, самую вместительную флягу, на саму жизнь. И поднять плиту было в моих силах — мой рычаг работал, подложенные клинья держали вес, не хватало сугубой малости.

Второй пары рук. Одной целой, не покалеченной левой. Одного человека — да кого угодно, любого, хоть самого завалящего и трусливого оборванца.

Смешно. Всю свою лоденскую жизнь я искренне гордился тем, что мне никто не нужен. Я сам добывал еду, сам дрался в грязных подворотнях за медяки, сам штопал рваную куртку. Я был одиночкой до мозга костей. И вот вам блестящий итог этой гордой, независимой жизни: сижу грязный, злой, с отбитыми рёбрами над спасительной водой, которую не могу взять один, и мысленно торгуюсь с мёртвой пустыней, умоляя, чтобы она выдала мне напарника. Любого. Я был согласен даже на разговорчивого.

— Эх, шестьдесят восьмой, — сказал я вслух трупу, сидевшему у камня. Голос прозвучал хрипло, сорванно. — Ну что ж ты так не вовремя поторопился помереть. Подождал бы недельку, а? Сидели бы мы сейчас с тобой вдвоём, пили бы колодезную от пуза, как приличные люди в трактире.

Ответа не последовало. Я убрал брус с глаз долой — уложил его вдоль каменного венца, тщательно присыпал песком со двора. Хорошая вещь в этом вымершем городе стоила дороже золота, и оставлять его лежать на виду, как приманку, я не собирался. Клинья из щели под плитой я вынимать тоже не стал. Пусть тяжёлый камень держит мои отвоёванные полпальца выигрыша; когда приду со вторыми руками — продолжим ровно с этого места. Ни шагу назад.

«Приду со вторыми руками». Я поймал себя на этом мысленном «приду» и зло хмыкнул. Ишь, разогнался, мечтатель. Где я собрался брать эти самые руки в мёртвом мире — об этом мой гениальный план тактично умалчивал. Вариантов, если подумать трезво, было ровно два: сидеть здесь и ждать, что кто-то из нашей раскиданной партии случайно выйдет к городу, как вышли мы с покойным шестьдесят восьмым. Или разворачиваться, идти к жилке света на горизонте и жарко молиться, чтобы по дороге попался хоть кто-то живой.

Оба варианта густо пахли долгим, изматывающим ожиданием, а у жажды, сушащей горло, со временем были свои, очень короткие и жестокие отношения.

Я сидел на горячих плитах между колодцем, который не мог открыть, и мёртвым, который ничем не мог мне помочь. Сидел и мрачно прикидывал в уме, на сколько жалких глотков мне хватит невидимой кубышки, если выжимать её каждое утро досуха.

И тут со стороны каменного венца, прямо из-за того самого камня, у которого сидел труп, послышался звук.

Дыхание.

Тихое. Частое. Абсолютно живое. И это было не моё дыхание.

Я замер, не шевельнув ни единым мускулом, даже не моргнув. Правая рука сама, без доклада и отдельной команды от мозга, скользнула вниз и намертво легла на рукоять копья-черепка за поясом.

Дыхание за венцом не прервалось от моего движения, не сбилось и не отдалилось. Кто-то сидел там, всего в трёх шагах от меня, по ту сторону раскалённого камня, и дышал. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

И вот что было самое странное, самое жуткое в этой ситуации: тот, кто там сидел, больше не старался делать это беззвучно.

Тот, кто целую неделю ходил за мной по пятам, след в след, не издавая ни единого звука, не шурша песком и не задевая камни, теперь дышал вслух. Дышал так, чтобы я его слышал.

Нарочно.

Я обогнул венец колодца по растрескавшимся плитам — медленно, дюйм за дюймом, вжимаясь животом в шершавый ледяной камень. В правой руке был намертво зажат тяжёлый, острый глиняный черепок — в тесноте, для короткого броска и жёсткой проводки он куда удобнее длинного дрети. Само копьё, выломанное жало скорпиона на обломке рассохшейся балки, с трудом добытое день назад, болталось у меня за спиной, наискось через здоровое правое плечо. А вот левая рука, та самая, которая после слишком близкого знакомства с тварью теперь слушалась через раз, беспомощно волочилась следом. Очень удобно, если вдуматься: одна рука нужна для драки, а вторая работает постоянным, пульсирующим напоминанием о том, что драка уже была и повторять этот опыт настоятельно не рекомендуется. Камень ощутимо холодил грудь сквозь пропитанную потом и кровью рубаху, чёрный песок противно скрипел под подошвами ботинок, а во рту прочно поселился железистый вкус крови и вековой пыли.

За камнем венца кто-то дышал. Часто. Тяжело. И совершенно не таясь.

В мёртвом городе, где любой лишний звук обычно становился последним, это откровенное, живое дыхание резало слух хуже тупого ножа по кости. Я замер, вдавив щёку в плиту.

За эту бесконечную неделю я успел придумать своему неведомому провожатому добрый десяток подходящих лиц. Это могла быть тварь-имитатор, натянувшая на себя чью-то детскую рубаху, чтобы приманивать сердобольных дураков. Или какой-нибудь высохший мёртвый ребёнок вроде шестьдесят восьмого, чьё тело лежало у противоположного края колодца, только теперь вдруг решивший встать и пообщаться. Или просто мелкий, юркий мертвец с бесшумной походкой, который долго шёл по пятам, методично выжидая, пока я ослабею в край, и теперь готовился прыгнуть на спину. Список в голове сложился богатый и разнообразный, спасибо Пескам за неиссякаемое вдохновение. Я уже почти приготовился вонзить черепок в какую-нибудь гниющую плоть. Но к тому, что ждало меня на выщербленном венце, меня всё равно не подготовило.

На другом краю колодца, поджав под себя ноги, сидела девочка.

Стриженая под машинку. В безразмерной казённой рубахе приюта, которая из грязно-белой давно стала равномерно серой от въевшегося чёрного песка. Острые, угловатые колени были плотно обхвачены тонкими, почти прозрачными руками. Казённые туфли до самой щиколотки оказались туго обмотаны каким-то серым тряпьём — видимо, чтобы не оставить обувь в вязких барханах, которые засасывают ноги с мерзким чавканьем. Губы у неё потрескались до глубокой крови и покрылись тёмной, сухой коркой. Лицо было абсолютно спокойным, застывшим, как у фарфоровой куклы, которую забыли на морозе, а голова чуть-чуть наклонена набок — правым ухом к просторному колодезному двору.

— Сандра?.. — сказал я шёпотом.

Собственный голос царапнул горло и прозвучал чужим. Скрипучим, надтреснутым, как у дряхлого старика. Я целую неделю не произносил нормальных человеческих имён, только мёртвые номера на холодных бляхах.