— Привет, Марк, — сказала слепая девочка из нашего эшелона так ровно и буднично, будто мы случайно столкнулись у приютской раздачи за порцией пустой баланды, а не в проклятом всеми богами месте под вечной ночью. — Не подходи ко мне. Тут гнездо.

Я послушно опустил взгляд вниз.

Весь песчаный нанос, широким кольцом обнимавший венец колодца, был живой. Тот самый нанос, который ещё недавно казался мне таким подозрительно идеальным, приглаженным огромной тварью-уборщицей до состояния ровного стола. Сейчас по этому столу деловито ходили скорпионы. Мелкие, с ладонь взрослого человека, мерзкого цвета запёкшейся глины; пока они не шевельнутся, сливаясь с темнотой — в жизни не заметишь. Один медленно, рывками высунулся из рыхлого песка прямо у каменной поилки, щёлкая жвалами, будто пробуя спёртый воздух на вкус. Второй бесшумно прополз вдоль выщербленного камня, оставляя за собой тонкую, извилистую бороздку. Третий ткнул кривой клешнёй в старую, глубокую рытвину, оставшуюся от моего недавнего боя с большим скорпионом, словно дотошно проверяя качество проделанной работы.

Я начал было их машинально считать, но быстро бросил это гиблое дело. Твари плавно уходили под песок в одном месте и тут же вылезали в другом. Поверхность наноса непрерывно и едва заметно бугрилась, как густая кипящая смола.

— Их двенадцать, — прошептала Сандра с венца, не меняя позы. — Девять ходят. Три лежат под песком. Лежачие тикают реже, они так спят или караулят. Один сейчас прямо справа от тебя, под поверхностью. Не ставь туда ногу.

Я осторожно, стараясь не дышать и не издать ни единого звука, перенёс вес тела назад, на правую пятку. В одном жалком шаге от моего сбитого ботинка чёрный песок едва уловимо шевельнулся. Тихо, плавно, почти вежливо. Бугорок чуть приподнялся, осыпав несколько сухих песчинок, и снова осел. Спасибо, что предупредил, приятель.

— Ты их видишь? — спросил я, не отрывая напряжённого взгляда от шевелящегося песка, и только когда слова слетели с пересохшего языка, услышал, какая это вышла феноменальная глупость.

— Слышу, — так же ровно ответила она. Ни обиды, ни усмешки в голосе. Слепая констатация факта. — Когда они ходят — они скребутся. Хитин треплется о песчинки. Когда они говорят друг с другом — они тикают. Глухо, как испорченные часы. Сейчас они говорят про нас. — Она медленно повернула грязное лицо в мою сторону; серые, подёрнутые мутной пеленой глаза смотрели куда-то мимо моего плеча. — Ты долго ходил за своей палкой, Марк. Я пришла ждать тебя к колодцу, а они проснулись прямо подо мной. Сижу тут. Очень достойно.

— Ты всё это время ходила за мной? — Между лопаток, под прилипшей к спине рубахой, неприятно стянуло кожу ледяным обручем.

— Шесть дней. Может, семь. Я не знаю, как здесь считать время. Прости. Я не знала, что это именно ты.

Мы говорили сдавленным шёпотом: я распластался грудью на холодных плитах, стараясь слиться с камнем в единое целое, она сидела на возвышении венца, а между нами медленно и непрерывно кипело гнездо. Скорпионы тикали под песком сухим, отрывистым звуком и иногда замирали все разом, как по невидимому приказу; тогда я тоже замирал, вжимаясь щекой в камень, потому что у меня хорошее воспитание. Воспитание суровых Песков: если мелкая смертоносная тварь вдруг замолкает, значит, крупная может оказаться где-то совсем рядом и прислушиваться.

Сидеть в такой позе было до одури неудобно. Выщербленная плита ледяным компрессом холодила стёртые колени, острый край черепка немилосердно резал ладонь, левая рука монотонно ныла под тугой грязной повязкой, дёргала болью в такт заполошному пульсу и настойчиво требовала отдельной мягкой койки где-нибудь в Доме Первого Сна, чистых бинтов и кружку горячего бульона. Сандра держалась куда лучше меня: спина идеально прямая, подбородок чуть вздёрнут, тонкие перепачканные пальцы крепко лежат на гладком камне. Только один раз она быстро облизнула треснувшую губу, и по этому одному, едва заметному судорожному движению мне стало совершенно ясно, сколько в ней на самом деле осталось воды. Нисколько.

История Сандры, слепой девчонки в мёртвом мире, сложилась из коротких, рубленых фраз.

Её выбросило сюда совершенно одну. Без ничего. Слепую. В эту вечную ледяную ночь, которой она, впрочем, не видела, но прекрасно чувствовала кожей, среди голодных тварей, которых не видел вообще никто.

— Сначала просто сидела, — сказала она тихо. Песок у её обмотанных ног чуть слышно зашуршал. — Михель в приюте всегда учил: потерялся — сиди на месте, не дёргайся, тебя найдут. Сидела долго. Замёрзла так, что зубы стучали. Потом поняла, что искать меня здесь некому. Пошла на звук.

— На какой звук? — Я перехватил черепок поудобнее, следя за ближним скорпионом, который вдруг решил прогуляться в мою сторону.

— На любой. Здесь земля удивительно звонкая, как натянутый барабан. Камень хорошо отдаёт. Обычный шаг живого человека слышно за триста шагов, если прижаться ухом к земле. Тяжёлую тварь — ещё дальше. Идёт гул, низкий такой. Услышу этот гул — сразу ложусь плашмя. Большое обычно идёт прямо, напролом. Ему лень искать, сворачивать, вынюхивать, если ты уже замолчал и слился с камнем.

— А если оно идёт не прямо?

— Тогда ползёшь в сторону. Осторожно. Пока песок не перестанет дрожать под животом. Медленно-медленно. Носом в землю. Один раз я так лежала очень долго. До следующей зарницы — я её не видела, но почувствовала, как изменился воздух и пахнуло озоном. Во рту потом был сплошной песок, хрустел на зубах, в ушах тоже было полно песка. Зато я осталась с ушами.

Хорошая новость: большим местным тварям лень суетиться. Плохая новость: это была лучшая новость за сегодняшний бесконечный день.

— А ела что? Пила? — Я смотрел на её ввалившиеся щёки, обтянутые серой, безжизненной кожей.

— Слепней. Они на мокрое звенят крыльями. Тонко так, противно, прямо над ухом. Идёшь на этот звон, садишься рядом с влажным камнем, ждёшь. Рано или поздно они сядут на тебя. Прямо на лицо или на руки. Потом ловишь. — Голос у неё был абсолютно деловой, почти равнодушный. Никакой жалобы, словно она рассказывала о сборе мелких ягод в приютском саду. — Невкусные. Жёсткие. Первые хуже всего шли, тошнило страшно.

— Потом привыкаешь?

— Нет. Потом просто меньше думаешь. Жуёшь и глотаешь.

Вот это было очень похоже на правду. Жестокую, голую правду Песков. Если будешь много думать — сдохнешь.

— А воду?

Она медленно, чтобы не издать лишнего шороха, сняла с тонкого пояса маленький пузатый глиняный кувшинчик на истёртой, едва живой верёвочке. Горлышко его было плотно заткнуто самодельной песчаной пробкой.

— Нашла в развалинах на третий день. Там глотков на восемь, если совсем не жадничать. Был пустой. Собирала в него по капле всё, что находила влажного. Слизывала влагу с холодных камней, когда она бывала. Один раз села посреди улицы и просто ждала дождя.

— Дождя тут не бывает, — хмыкнул я.

— Я заметила. Сидела под стеной, слушала ветер и злилась на небо. Очень полезное занятие, знаешь ли, когда пить нечего и распухший язык намертво прилипает к нёбу.

У неё едва заметно дрогнул угол рта. Сандра шутила так тихо, так экономно, что эта крошечная шутка почти не тратила её и без того скудных сил.

— Спала как? — спросил я, глядя, как скорпион у поилки нагло поднял клешни к невидимому небу, будто молясь своим скорпионьим богам.

— Вполуха. Ты, кстати, тоже так спишь. Проваливаешься, резко просыпаешься, слушаешь пустоту, бормочешь, потом снова проваливаешься. Я слышала твой ритм всю дорогу.

— Значит, это ты ходила за мной след в след.

— Да. Ты громкий, Марк. Ты шагаешь тяжело, дышишь со свистом. Ты самый громкий живой человек во всей этой проклятой пустыне.

— Спасибо на добром слове.

— Это не похвала.

— Я понял. В приюте меня тоже как-то редко хвалили за громкость. Там больше ценились те, кто умел вовремя сливаться со стеной.

Она чуть наклонила голову, прислушиваясь. Скорпион у венца резко тикнул три раза и смолк. Песок под ним замер, превратившись в камень.