Дальше я докладывал ей очень медленно. Тщательно выбирая и взвешивая каждое слово. Потому что собственному голосу в этот момент я не доверял ни на грош — он то и дело норовил сорваться в хрип. Справа, в самом конце высеченной каменной полосы, прямо из серого неба в каменную землю били ломаные, рубленые зигзаги. Семь штук. Ровным, выверенным рядком они прошивали стену сверху до самого низа. Тот безымянный резчик отлично знал своё ремесло: в каждом изломе на камне читалась чудовищная тяжесть и удар. Эти зигзаги я видел здесь каждую чёртову «ночь», всё то время, что мы торчали в этой области. Наша путеводная жилка. Столбы молний. Наша главная примета и единственная дорога к дому, в реальность. А прямо под этими молниями, развернувшись плоской мордой навстречу обозу с мертвецами, возлежал огромный зверь. Мощное, выгнутое тело льва. Выпущенные, готовые к бою когти. В точности в той же самой напряжённой, зажатой позе, что и над третьим входом во двор семи арок. Лёг по уставу, припал к земле, но слушать и ждать свою добычу не перестал. Лицо у него было начисто стёсано. Сглажено в уродливый плоский блин. Может, так постаралось неумолимое время и песок. А может, кто-то намеренно снёс ему рыло. Выяснять детали мне совершенно не хотелось.

— Носильщики с собачьими головами, — задумчиво, как ребёнок кубики, сложила Сандра услышанное. — Огромные весы без одной чаши. Семь молний с неба, а под молниями засел безликий зверь. И прорва свежих лежачих мертвецов, которых покорно несут взвешивать. — Именно. Это здешняя товарная накладная, — криво и безрадостно усмехнулся я, чувствуя, как по хребту снова ползёт холодный пот. — Как в любой нормальной конторе, висит себе на стеночке у весовой будки. Наглядная грамота: кто везёт груз, что это за груз, где находится зона приёмки и кто, собственно, является главным получателем. Лежачих послушно волокут прямо к молниям. Взвешивают. И отдают этому льву без лица. На корм.

Сандра молчала. Долго, тяжело молчала. Я спиной ощущал, как ровно и гулко бьётся её сердце. Её пальцы на моём плече сначала застыли, потом остыли и сделались твёрдыми, как деревянные щепки. — Михель всегда клялся, что столб света в конце любого пути — это и есть выход, — наконец произнесла она. — Наш единственный выход домой. А наш выход — это те самые семь молний. Выходит, у них там, прямо под нашим выходом, устроена приёмка. — Угу, — мрачно кивнул я. — Сортировочная станция, мать их. А теперь опусти свои уши ниже и послушай ту дорогу, что лежит у нас под ногами.

Прямо от угла этого огромного дома-грамоты в открытые, чёрные пески уходила ровная, утоптанная полоса. Прямая, как стрела. Добрых три шага шириной. И была она безжалостно втоптана в плотный грунт на глубину целой ладони. Глаженый мёртвый подол я бы опознал с полувзгляда — он всегда был зализанным и гладким, как бутылочное стекло. А вот эту траншею явно выбили ногами. Сотнями тысяч ног. Я осторожно сел на корточки у края, тронул пальцами острую кромку борта, глухо постучал согнутой костяшкой по самому дну. Песок в этом жутком жёлобе за века слежался настолько плотно, что отозвался сухим, звонким, почти что каменным стуком. Тысячи, десятки тысяч проходов. Века бесконечных маршей. И вела эта набитая до состояния камня трасса ровнёхонько туда же, куда стремились и мы, — к мерцающей жилке, к семи молниям. Разве что забирала чуть-чуть правее нашего маршрута.

— По ней нам нельзя. Ни шагу, — жёстко отрезала Сандра. Она даже не пыталась спуститься и проверить мои слова на ощупь. Хватило и того, что она услышала. — По ней — точно нет. Согласен, — кивнул я. — А вот вдоль неё — сейчас прикинем. — Я медленно встал, оценивая расстояние на глаз. — Возьмём шагов пятьдесят в сторону и потянем по чистой, нетронутой целине. Дорога отлично набита, за тысячу лет ни разу не заросла, и угол у неё самый что ни на есть правильный — выводит прямо на наши молнии. Пусть этот мёртвый тракт послужит нам бесплатным компасом. С мертвецов станется, с них недорого взять, не убудет. — Марк… — в её голосе вдруг прорезалась та самая противная, звенящая нота, которая мне совершенно не понравилась. — Понял, молчу.

Мы двинулись вперёд, стараясь забирать подальше в сторону от жёлоба. До конца мёртвого поля, до спасительной и гладкой чистой целины оставался всего один, самый последний ряд глухих серых домов. И тут я мельком, краем глаза бросил взгляд на каменный жёлоб тракта. Увидел на нём свежий след. И резко вскинул сжатый кулак: стой.

Отпечатки лап. Огромные, звериные. Размером с мою широко раскрытую пятерню, если мерить вместе с раздвинутыми пальцами. Тяжёлые, вдавленные в камень подушки. Глубокие, яростные борозды от когтей. Всё было чётким, почти печатным в этом твёрдом песке. Шли они ровной цепочкой. Аккуратно, след в след, выстраивая одну идеально прямую нитку. Именно так, экономя скудные силы при ходьбе по глубокому снегу, всегда ходит крупный хищный зверь. Я видел такое однажды, ещё сопляком, в лесах под Лоденом, когда мы с парнями прятались в оврагах от облавы жандармских патрулей. Но вот только эта нитка была чудовищно неправильной. Противоестественной. Между отпечатками огромных когтистых лап лежал ровный, размеренный, выверенный как по линейке шаг. Длинный шаг пешехода. Двуногого пешехода. Это был вовсе не звериный мах при беге или крадущейся рыси. Кто-то очень крупный и невероятно тяжёлый совсем недавно прошёл по этой дороге мёртвых. На двух задних ногах. Мерно ставя когтистую лапу за лапой. Неторопливо. Уверенно. Как скучающий и сытый часовой на давно знакомом до нервной зевоты посту.

Песок на крутой, сорванной кромке ближнего отпечатка ещё даже не успел осыпаться. Он медленно, лениво съезжал на дно ямки тоненькой струйкой. Прямо на моих глазах. Песчинка за песчинкой. И эта цепочка здесь была далеко не одна. Рядом, буквально в полуметре, виднелась вторая, чуть постарше, с уже слегка оплывшими, смазанными ветром краями. У дальнего борта траншеи тянулась третья. На пятой дорожке я тупо бросил считать.

— Сандра, — севшим голосом начал я, не в силах оторвать взгляда от этой сыплющейся струйки песка. Жёсткие волосы у меня на затылке зашевелились сами собой. И в этот миг всё поле разом замолчало.

Слово «стихло» сюда не подходило. Стихнуть может ветер в кронах деревьев. Поле именно осознанно замолчало. Кто-то невидимый просто взял и обрубил звук одним ударом топора. Разом. В одну долбаную секунду. На полуслове. Всеми своими сотнями и тысячами мёртвых дверей сразу. Только что над всей этой огромной чашей долины привычно, монотонно висел бесконечный сухой шелест тысяч инвентарных описей. Он уже стал фоном, к которому мы притерпелись, как к стуку собственного сердца. И вдруг не стало вообще ничего. Рухнул ватный, плотный, чудовищно давящий на барабанные перепонки вакуум. В этой жуткой, мгновенно обрушившейся на нас тишине я абсолютно отчётливо, до звона в ушах, услышал, как с шорохом текут на дно последние песчинки в отпечатке той свежей лапы в десяти шагах от меня.

Тысячу грёбаных лет это мёртвое поле тупо и безропотно читало свои бесконечные описи в абсолютную пустоту. Не сбившись с ритма ни единого раза. Не замечая редких, залётных случайных бродяг вроде нас с девчонкой. А теперь оно вдруг разом заткнулось. Захлопнуло пасть. Я не знал, ради кого именно оно проявило такое почтение. Но уже отчётливо догадывался. И от этой догадки внутренности сворачивались в ледяной ком.

— Шаги, — мёртвым шёпотом сказала Сандра мне прямо в плечо. Голос её сорвался, истончившись до натянутой, готовой лопнуть стеклянной нити. — Мягкие, тяжёлые шаги. Их очень много, Марк. Они идут со стороны молний. Прямо к нам. Она тяжело сглотнула сухой, колючий ком в горле. — Это не твари, Марк. Обычные дикие твари так никогда не ходят. Они не умеют ходить в ногу.

— Сколько до них? — Я до боли выкручивал шею, прикидывая, куда деваться.

Поле молчало так, словно умерло во второй раз за свою долгую, гнусную и донельзя кровавую историю. Я слышал только собственное сердце, и стучало оно в грудной клетке слишком громко, слишком нахально для этого безмолвия — как бракованный, сорванный с креплений водяной насос в подвале приюта, который вот-вот разорвёт ржавые трубы к дьяволу. Больше ничего полезного я не слышал. Но на это у меня была Сандра.