Только этого стало мало.

Одним глухим удержанием её было не прогнать. Я мог стоять тут живым щитом хоть до скончания века, врастая в чужое имя, покуда она будет грызть мои швы. Стоять до тех пор, пока не сотрусь до самого сухого донышка. Мне нужно было ударить в ответ. Отогнать тварь прочь. А ударить пустоту мне было совершенно нечем — я это уже проверил на собственной шкуре.

Мой чёрный меч валялся на стекле у правого сапога. Бесполезный кусок сгущённой тьмы. Им не разрубить того, у кого нет ни тела, ни мяса, ни густой крови.

Я потянулся к нему левой свободной рукой, не отпуская имени правой. Пальцы нащупали и сомкнулись на холодной шероховатой рукояти.

И тут случилось странное.

Клинок отозвался. Он мелко, часто дрогнул в ладони, словно живой. Он был весь насквозь пропитан тем самым именем, которое я только что орал в камень, — оно ещё звенело в стылом воздухе, оседало на стекло. И меч впитывал его. Тянул в себя, как пересохшая растрескавшаяся земля тянет первый весенний дождь. Мой безымянный тесак, просто «чёрный меч», кусок тьмы без роду и племени, впервые обретал настоящее имя. Не своё. Имя горизонта. Имя самого края, выхода, незыблемой границы между тьмой и светом. Хор-эм-Ахет. Страж рубежа.

И клинок переменился у меня в руке.

Он не сделался ни острее, ни длиннее на вид. Он просто стал совершенно другим. Густая тьма в нём разгладилась, вытянулась в тугую струну, зазвенела тонко и высоко, как ветер в старых телеграфных проводах на пустыре. Огонь, что жил в нём прежде и резал связи на расстоянии, обернулся чем-то новым.

Ветром. Клинком рубежа.

Он больше не был создан резать плоть. Он резал саму принадлежность. Само право вещи находиться там, где она есть. Имя даёт власть над вещью, вбивали мне в голову старые шептуны. А у меня в кулаке теперь пульсировало древнее имя горизонта. Я не знал этих мудрёных слов. В приюте им сроду не учили — там вбивали науку попроще: бей первым и прячь пайку. Но мои руки, привыкшие к дракам, знали всё сами.

Ветер. Я впервые до самых костей понял, отчего его зовут именно так. Понимание пришло нутром, всей тьмой, гуляющей под кожей. Земля держит мёртвой хваткой. Вода течёт куда пустят. Огонь жрёт и рвёт всё на куски. А ветер идёт всюду и не держится нигде. Ему нет преград, потому что он не спорит с преградой лоб в лоб. Он её обходит, просачивается в щели, отменяет её вовсе.

Мой новый клинок-ветер не бился с пустотой лбом, как бился я минуту назад, харкая кровью. Он проходил сквозь неё насквозь и отменял само её право здесь быть. Вот что дало мне древнее имя стража рубежа, вшитое в чёрную сталь. Не грубую пробивную силу. А свободу от любых проложенных кем-то границ.

Пожирательница рванулась ко мне. Решила сожрать наглеца, что намертво вцепился в её законную добычу. И тут мне пригодилось второе, что дала тьма-родня.

Я знал эту тварь. Мы были с ней одной дурной крови, я и эта огромная пустота. Моя тьма хранила точный отпечаток каждого её рывка, как стены узкого ущелья хранят эхо чужого крика. Я чуял, куда она метнётся, за долю мгновения до того, как она действительно метнулась. Я читал её движение, будто оно уже случилось на моих глазах. Будто я сам собирался его сделать. Эхо чужого удара в моей собственной голове.

Она бросилась влево, пытаясь обойти меня сбоку быстрой волной. А я уже был там. Стоял, расставив ноги, и встречал.

Я ударил Ветром.

Не по её невидимой туше. Я ударил по тому странному, незримому узлу, которым она цеплялась за это место, за эту гладкую стеклянную равнину, за своё древнее право стирать тут чужие имена. Клинок рубежа вошёл в неё легко, со свистом, почти без сопротивления. И отсёк.

Отрезал Пожирательницу от «здесь», как садовым ножом отрезают гнилую толстую ветку от ствола. На один короткий удар сердца она беспомощно повисла в пустоте, потеряв опору. Потеряв право тут быть. Огромная, слепая, она вдруг стала ничьей и нигдешней.

Я сам не сразу поверил, что это сработало. Только что она была неуязвима, всесильна, вечна. А теперь нелепо болталась в собственной пустоте, отрезанная от места, совершенно растерянная. Как выброшенная на зимний лёд рыбина, хватающая ртом воздух. Клинок в моей правой руке тихо пел чужим именем. Он знал своё дело куда лучше меня самого. Я лишь крепко держал рукоять и не мешал ему резать чужие границы.

Она отпрянула. Впервые.

Я не дал ей ни секунды опомниться. Эхо гудело во мне ровно, тяжело и страшно. Я чуял её следующий бросок раньше, чем она сама на него решалась, как чуешь в кромешной темноте уверенное движение собственной руки.

Она метнулась самым низом, стелясь невидимым брюхом по чёрному стеклу, пытаясь подрезать меня. Я взмахнул Ветром и срубил ей опору прямо под днищем — стекло под ней дёрнулось, и она соскользнула, потеряв тягу. Она тут же вздыбилась сверху, обрушиваясь на меня безмерной чёрной колонной, чтобы раздавить. Я вскинул меч над головой и отсёк ей право нависать надо мной — тяжесть лопнула, и пустота рассыпалась дождём, не долетев до моих плеч. Она пыталась обтекать меня слева, справа, множилась, дробилась на десяток жадных голодных языков, чтобы взять в кольцо. А я крутанулся на пятках, прочертив Ветром полный круг, отрезая её от себя сплошной невидимой стеной. Стоял в самом центре своей бушующей тьмы, слепой, оглохший, залитый юшкой из собственного носа, и читал каждое её движение загодя. И резал. Резал. Резал Ветром рубежа.

Я рубил не тушу — у неё отродясь не было туши. Я резал её право находиться здесь. Её мёртвую хватку за это проклятое место, за эту стеклянную равнину, за те древние имена, что она приходила сюда стирать.

Я бил снова и снова, читая эхом каждый её судорожный рывок. Отсекал Ветром её хватку клочок за клочком. Она была старше меня на века. Она была голоднее. Но я был её роднёй. Я знал её грязное ремесло изнутри, я чуял его в своих собственных ноющих костях.

Кровь обильно хлестала у меня из носа, из ушей, сочилась из-под ногтей. Я забывал себя целыми кусками. Вот ушло имя мелкого шкета, с которым мы делили корку в изоляторе. Вот растаяло единственное сытое лето за оградой, которого я больше никогда не вспомню. Плевать.

Я держал имя стража одной рукой, а другой отгонял верную смерть. Стекло подо мной ходило мелким ходуном от каждого её удара. Сандра что-то истошно кричала сзади, сорвав голос в хрип. Весь огромный мир сжался для меня до этой чёрной сумасшедшей пляски у далёких молний.

А потом Пожирательница отступила.

Не сразу, конечно. Она ещё долго огрызалась, кидалась из стороны в сторону, пробовала на прочность мои стежки и мой свистящий Ветер. Но что-то в ней окончательно надломилось. Та вечная тупая уверенность хищника, что рано или поздно он сожрёт всё живое на свете, дала трещину.

Впервые за тысячу лет ей попалась добыча, которую держали крепче, чем она могла отнять. Имя каменного стража вросло в скалу намертво. Моими скрюченными руками. Моей отданной памятью. Моей чёрной тьмой. Его больше нельзя было ни выскоблить, ни слизать. А без имени, которое можно стереть, ей тут было нечего ловить. Голод остался голодом. Но даровая пожива кончилась навсегда.

Она не издохла. Такую дрянь не убьёшь. Вторую смерть не заколешь ножом, не сотрёшь в порошок, не спалишь на дровах. Но я отбил её. Отогнал от добычи. Отрезал от места так жёстко, что ей больше нечем было тут кормиться.

Огромная чёрная туша тяжело осела, стекла обратно под гладь, к самым молниям. Уползла зализывать раны, которых у неё не было. Ждать следующего идиота, что дойдёт сюда и ответит на её загадку наспех. Стекло сомкнулось над ней глухо, ровно, без единой трещины. Она затаилась где-то внизу. Голодная. Злая. Бесконечно терпеливая. Никуда она не делась.

Но имя устояло.

Я отпустил тьму. И она обвалилась обратно мне под рёбра вся разом, всей своей чёрной свинцовой тяжестью. Вместе со всей отложенной на потом болью, со всем жестоким откатом, со слепотой.