Я расспросил её быстро и строго по делу, как опытный дознаватель допрашивает раненого разведчика, вытащенного из-за линии фронта. Свет она держит давно. Удар светом — выплеснуть весь купол в одну сторону, как кипяток из ведра прямо в харю, — отбросил их один раз, и они запомнили границу жестокого ожога с первого раза. Сели сразу за ней, не пытаясь больше лезть напролом. Семь, она уверена: считает не по иллюзорным глазам — глаза они закрывают нарочно, чтобы счёт ехал и жертва путалась, — а по тому, как они занимают воздух, как тяжело давят на неё невидимым весом. Голоса ночью она тоже слышала — и сама, без моих подсказок, дошла до правила четвёртого: между словами хитрого зова не было вдоха.

— Нет вдоха — нет человека, — подтвердил я, стирая пот со лба грязным рукавом. — И нечего туда соваться, даже если позовут голосом родной матери.

— Я сформулировала для себя иначе. Но суть та же.

Свет снова дрогнул, мигнул, заставив длинные уродливые тени судорожно метнуться по песку.

— Сколько у вас воды? — прямо спросила Ариана. Не заискивающее, жалкое «есть ли у вас водичка, господа». Деловое, сухое «сколько».

— Мало. Но пока есть.

— Я предлагаю сделку. — Она посмотрела мне прямо в глаза воспалённым взглядом. — Дадите попить сейчас — верну с хорошим, полновесным долгом, когда выйдем. Клянусь именем дома Сольвей.

Она не просила как отчаявшаяся нищенка. Предложила твёрдый, обоюдовыгодный контракт. Аристократический рефлекс, вбитый розгами гувернёров, живёт в крови гораздо дольше, чем физические силы на его исполнение.

— Сначала нам нужно окно для выхода, — отрезал я, не покупаясь на громкие клятвы. — Выберемся живыми — поговорим о воде и щедрых процентах. Мёртвым вода без надобности.

В её огромных глазах не мелькнуло ни капли обиды, ни малейшего удивления моей резкости. Только взрослое, тяжёлое понимание правил игры.

— С этим огнём мы — ходячий сияющий маяк на всю округу, — объяснил я, обводя рукой белый купол. — На такой роскошный свет прибежит всё, что умеет жрать плоть, за целый дневной переход. Без него мы тихо уйдём во тьму и, может быть, затеряемся. Но уходить в слепую темноту с семью парами голодных глаз на хвосте — совсем другая задача. Если часть стаи уйдёт в сторону, пока твой свет ещё крепко держит их внимание, у нас появится приличная фора.

Я медленно снял с пояса кожаный лоток, достал затёртый жестяной кувшинчик, в котором плескалась жизнь.

— Слепни знают мокрое, правило третье. И те матёрые твари, кто жрёт слепней, мокрое тоже слышат за милю. Здесь ровно восемь небольших глотков. Восемь. Это всё, что осталось нам с Сандрой на два полных, изматывающих дня пути по мёртвой пустыне. Цена жизни, отмеренная в унциях. Я отдам их вон тому плоскому, блестящему камню за чертой.

Ариана смотрела на кувшинчик расширенными, потемневшими глазами. Её грудь судорожно поднялась, но она не перебила меня, не бросилась отнимать бесценную влагу. Молча отвела взгляд на стену огня, сцепив худые пальцы в замок так, что они побелели. Сильная девочка. Уважаю.

Я встал — простуженные колени звонко хрустнули в тишине, — подошёл к плоскому, обточенному злым ветром камню у самой границы купола.

— К идущим в круг они не лезут. Посмотрим, как им понравится идущий из круга.

И шагнул за черту.

Темнота навалилась на плечи мгновенно, как мокрая, ледяная, грязная тряпка. Воздух снаружи был совершенно другим — тяжёлым, спёртым, пахнущим гнилью и пылью, как в давно забытом, замурованном подвале. Жёлтые точки по кольцу вспыхнули ярче, напряглись. Они смотрели прямо на меня — я физически чувствовал эту липкую, мерзкую тяжесть чужих плотоядных взглядов между лопатками. Я пошёл прямо, не сбивая дыхания, не ускоряя шаг, держа кувшинчик в вытянутой левой руке. Двадцать ровных, отмеренных шагов до невысокого песчаного бугра справа. Опустился на одно колено, поднёс узкое горлышко к гладкому краю камня, медленно наклонил.

Вода пошла. Ударила о сухой, пористый камень тонко, звонко, коротко звякнув, как брошенный щедрой рукой серебряный медяк о каменную брусчатку площади. В мёртвой, давящей тишине бездонной котловины этот чистый, кристальный звук казался оглушительным взрывом. Внутри у меня всё болезненно сжалось в тугой, пульсирующий узел от первобытной, звериной жадности — тело кричало, умоляя сделать глоток, — но я вылил всё. Без остатка. До самой последней капли. Подождал, стиснув зубы, пока последняя влажная слеза медленно сорвётся с жестяного горлышка и разобьётся о тёмное мокрое пятно, навсегда исчезая в проклятом камне.

Почти сразу над мокрым пятном появился первый слепень. Жирный, басовито жужжащий ублюдок. За ним из темноты вынырнули ещё два. Через секунду они шли уже плотным, гудящим роем. Над мокрым в Песках всегда так: любая жизнь, даже самая мелкая и мерзкая, лезет из всех щелей напиться, пока не высохло.

Я выпрямился и пошёл обратно к белой черте, стараясь дышать ровно и не срываться на трусливый бег.

Справа, в непроницаемой темноте, что-то неуловимо изменилось. Не звук мягких шагов — сам объём, плотность холодного воздуха. Будто часть давящей темноты стала чуточку легче, прозрачнее. Я не обернулся. Шёл вперёд, вперив взгляд в спасительное белое пламя. Переступил черту, с хрипом выдохнул застоявшийся в лёгких воздух. И только тогда резко обернулся, вскинув копьё на уровень груди.

Трёх пар жёлтых глаз не было. Там, где я щедро вылил воду, кольцо хищников открылось: три твари ушли беззвучно, поведясь на гул роящихся слепней. Слева осталось четыре неподвижных сгустка мрака.

— Трое ушли, — бросил я через плечо, не сводя глаз с оставшихся. — Четыре осталось. Терпимо.

— Над камнем сейчас вьётся слепней дюжина, не меньше, — ровно сказала Сандра. — Воды там уже нет, впиталась в камень. А они всё идут на влажный запах.

— Покружат, подождут, — зло ответил я, не опуская боевого копья. — А потом туда придут те, кто жрёт жирных слепней. Начнётся кровавая возня.

— Они вернутся, все семь, — твёрдо сказала Ариана, ни на секунду не расслабляясь. — Просто не сразу. Они умные.

— Не сразу — это всё, что нам нужно. Время. Кусок времени, чтобы унести ноги.

Брешь справа разомкнулась. Туда нам и надо было выходить — к крутому валу, за гребень, на старый пересохший жёлоб и к молниям. Я выложил Ариане короткий, рубленый план: идём цепочкой, Сандра крепко ведёт её за локоть, я впереди пробиваю дорогу своим копьём. Молнии бьют далеко за жёлобом, мы как раз оттуда пришли, дорогу в темноте знаем наизусть.

Огонь снова просел, ещё глубже прежнего. Ариана с усилием вскинула руки, до скрипа стиснув зубы; белый купол поднялся, жалко дрожа на краях. Но это была уже не та плотная белая стена, что встретила нас вначале. Тусклая, серая по изломанной кромке, держащаяся на последнем издыхании.

— Я ведь никогда не гасила его сама, — сказала Ариана вдруг. Не мне — вслух, пробуя страшную, непривычную мысль на язык. — Первый раз он сел сам, когда я потеряла сознание от истощения. Осознанно я не гасила ни разу. Не умею. Нас этому не учили.

— Скажу, куда прыгать. Под руку толкну в нужный момент. — Я перехватил копьё двумя руками, чувствуя знакомую тяжесть боевого хвата. — Гаси, как будешь готова. Пока их только четыре.

Она сделала глубокий, рваный вдох. Подняла усталый взгляд на жёлтые точки за спасительной чертой — они не пошевелились, смотрели в ответ ровно, терпеливо, как смотрят матёрые хищники, которые точно знают, что их долгое ожидание с лихвой окупится парным мясом.

Я толкнул её в хрупкое, дрожащее плечо:

— Гаси.

Огонь моргнул в последний раз и умер.

Темнота рухнула на нас, как обвалившийся каменный свод. Раздавила, сплющила, лишила пространства.

Я ослеп начисто. Не просто «стал плохо видеть» — ослеп тотально и абсолютно: после яркого белого огня в глазах плавали жирные багровые пятна, и за этими пульсирующими пятнами не было ничего, кроме глухого чёрного монолита. Я знал, что справа зияет брешь, знал, куда именно вести девочку, выучил это проклятое место до каждого камешка, пока горел свет, — но между «знал» и «вижу сейчас» лежала бездонная пропасть, и в эту пропасть мгновенно, без единого звука хлынули четыре твари.