А в самой середине белого огня девочка смотрела прямо на нас.

Маленькая. Тощая, одни выпирающие ключицы да острые коленки, обтянутые серой, шелушащейся кожей. На ней висела, как на деревянной вешалке, грубая казённая рубаха до колен. Наша партия, приютский пошив — такие кривые, царапающие швы и гнилые, расползающиеся нитки я узнал бы из тысячи с закрытыми глазами. Лет двенадцать на глаз, может, тринадцать, если в приюте кормили чуть лучше, чем помоями. В Песках возраст стирается пугающе быстро, сгорая в постоянном липком страхе, сосущем голоде и сводящей с ума жажде. Она обхватила острые колени почти прозрачными руками, покрытыми гусиной кожей; под ней не было ни мягкой подстилки, ни брошенной куртки — только голый, выстуженный до звона песок, жадно вытягивающий из тщедушного тела последние крохи тепла. Лицо мертвенно-бледное, выбеленное её собственным холодным огнём, губы искусаны в кровь. Тени под огромными, недетскими глазами были не просто чёрными — глубокими, сизыми, как застарелые синяки от жестоких побоев. Это была далеко не первая её ночь без спасительного сна. И, судя по тому, как мелко дрожали её плечи, она готовилась к тому, что эта ночь станет последней.

— Вы дышите? — спросила она.

Не закричала истерично «кто вы такие, откуда взялись». Не заскулила «помогите, спасите меня, умоляю». Не кинулась навстречу, роняя горячие слёзы радости и спотыкаясь о собственные ноги. Вы дышите? В этом коротком, страшном своей практичностью вопросе была вся жестокая суть областей, выжимающая из людей всё человеческое. Девочка не ждала отважных героев с фанфарами и начищенными мечами. Она ждала смерть, которая умеет прекрасно притворяться долгожданным спасением. Если ты не дышишь — ты пришёл сюда не спасать. Ты пришёл жрать парное мясо, накинув на себя иллюзорный человеческий силуэт, чтобы подойти поближе, усыпить бдительность и ударить наверняка, без единого промаха. Разорвать горло до того, как жертва успеет вскрикнуть.

— Дышим, — коротко ответил я. — Оба. Проверяй.

Она не поверила мне на слово. И правильно сделала. Дураки в областях не живут дольше первого перехода, их съедают ещё до заката. Она смотрела на нас несколько долгих секунд, не мигая, и её воспалённый, почти лихорадочный взгляд скользил с меня на Сандру, цеплялся за моё зазубренное копьё, за её слепые пустые глаза, и снова возвращался ко мне. Она слушала нас по вдохам, а не по словам. Ждала ту крошечную физиологическую паузу, когда грудная клетка опускается вниз, выталкивая отработанный воздух. Потому что нельзя подделать ритм живых лёгких, если внутри у тебя только звенящая пустота.

— Двое — это хорошо.

Голос прозвучал на удивление гладко, ровно, до жути вежливо. И от этой неестественной, нездешней вежливости по моей покрытой испариной спине пробежал неприятный, колючий холодок. Та самая пресловутая выученная вежливость старших домов, что въедается в кровь калёным железом ещё в раннем детстве, вместе с уроками осанки и этикета. Она остаётся с ними даже тогда, когда уходят последние капли надежды, когда мясо слезает с костей кровавыми кусками, а мир вокруг с грохотом рушится в бездну. Они продолжают упрямо держать спину прямо и говорить так, будто предлагают дорогому гостю фарфоровую чашку чая в уютной гостиной, а не ждут неминуемой смерти на клочке чёрного промёрзлого песка, окружённые тварями.

— Входите, — сказала девочка, чуть подавшись назад, словно гостеприимно освобождая нам место у камина. — Только не резко. Очень прошу, без резких движений. Они не любят суеты. Они сразу отзываются на резкое, как голодные собаки на брошенную кость.

На слове «резко» по её спокойному, выверенному голосу прошла тонкая трещина. Острая, как лопается на жестоком морозе дорогой фарфор под струёй кипятка. Она держалась на одной упрямой, голой воле, которая не давала ей просто лечь, закрыть глаза и умереть.

Я сделал осторожный, плавный шаг и пересёк черту.

Белый свет тронул обветренную, покрытую коркой грязи кожу плотным, почти осязаемым теплом. Не обжигающим, как от близкого ревущего костра, а ровным, густым, ласковым — и оттого совершенно, абсолютно неправильным для этой ледяной чёрной пустыни. Оно обволакивало со всех сторон, как тяжёлое пуховое одеяло, заботливо подоткнутое матерью. Темнота за кольцом разом стала чужим, далёким миром, оставшимся где-то далеко за бортом безопасного, надёжного корабля. Здесь, внутри купола, было почти уютно. Слишком уютно. И это «почти» действовало на мои оголённые до предела нервы хуже любого ледяного ветра. Оно предательски расслабляло сведённые судорогой мышцы, вкрадчиво шептало на ухо медовым голосом: сядь, вытяни гудящие ноги, брось это тяжёлое дурацкое копьё, посмотри на красивый ровный огонь, закрой глаза хоть на одну маленькую минуту. Ты ведь так устал, тебе нужен заслуженный отдых. Сладкий, тягучий смертельный соблазн, от которого мутило. Тот, кто поведётся и закроет здесь глаза на минуту, больше их не откроет никогда. Его просто сожрут во сне. Я со всей силы прикусил щёку изнутри, до резкого солоноватого вкуса свежей крови, и заставил себя стоять прямо, упрямо опираясь на древко, как на костыль.

Сандра бесшумно вошла следом, держа ровно полшага дистанции, точно выверяя каждое движение. Слепым свет не нужен, чтобы чувствовать ловушки, расставленные в темноте.

Кольцо снаружи даже не шелохнулось. Ни один жёлтый глаз не моргнул быстрее, ни один комок мрака не придвинулся к границе. Хорошо. Значит, к идущим в свет они не лезут. Им плевать на пополнение в капкане — еды просто станет больше. Я заметил это на спуске, теперь проверил на практике, переступив черту. Два раза в Песках вполне сходит за надёжный закон, на котором можно строить тактику выживания.

Изнутри котловина выглядела иначе. Сверху это было слепящее белое пятно в сплошной черноте. Здесь, из самого центра, иллюзии спали, обман зрения развеялся, и я видел кольцо целиком, больше не отвлекаясь на хаотичное мигание глаз-обманок.

Семь мест.

Не восемь, не двенадцать. Ровно семь. Семь безмолвных сгустков, где темнота была чуть плотнее, на тон тяжелее, чем в промежутках между ними. Ни формы, ни силуэта, ни мягкого брюха на песке. Ничего, за что зацепился бы человеческий глаз. Только давящее, почти физическое ощущение, что там сидит что-то тяжёлое, изощрённо разумное и невероятно голодное.

Я медленно, очень плавно присел на корточки перед девочкой. Стоять над ней в полный рост в чужом огне, который она держит своей кровью и последними силами, было попросту неуместно.

— Марк, — я коротко кивнул. — Это Сандра. Она слепая, так что не маши руками перед лицом. Ей твой свет не нужен.

— Я слышу, — спокойно сказала Сандра, останавливаясь в двух шагах. — И сердце у тебя частит, как у пойманной птицы. Успокойся, мы не кусаемся. По крайней мере, не сразу.

— Знаю. — Девочка не стала отпираться или строить из себя неуязвимую железную леди. — Так всегда бывает, когда долго держишь напряжение. Меня зовут Ариана Сольвей. — Она тяжело, с видимым усилием сглотнула сухим горлом. — Я не знаю, сколько я здесь дней. Сбилась со счёта.

Ариана Сольвей. Громкое, звенящее золотом имя резануло по ушам, как зазубренный ржавый нож по стеклу. Старший дом, далёкие богатые западные земли, чистокровные светоносцы, чьё генеалогическое древо толще и крепче мраморных колонн в столичном императорском дворце. Я слышал это надменное имя в Лодене — в высоких, обитых дорогим бархатом кабинетах, где такие фамилии произносят вполголоса, с почтительным придыханием и лёгким, угодливым поклоном. Но слепым областям было глубоко и искренне плевать на громкие титулы, древние гербы и абсолютную чистоту голубой крови. Области перемалывали всех одинаково. Сейчас, на колючем, промёрзлом песке, передо мной сидела не наследница состояния, а просто измученная девочка-подросток, которая из последних сил держала свой огонь и давно потеряла счёт мучительным, слившимся в одну долгую ночь суткам.

Свет резко просел. Стал вдвое тусклее, покрылся серой, мелко дрожащей каймой по краям. Ариана дёрнулась всем телом, вскинула ладони коротким привычным толчком, даже не поднимая глаз, на одной лишь мышечной памяти, — и свет с натугой поднялся, наливаясь слепящей белизной. Но горел он теперь чуть ниже прежнего уровня. Может, на дюйм, не больше. Её силы безвозвратно уходили в песок, вытекая по капле.