— По прямой — два дня тяжёлого хода, — прикинул я, до боли в глазах вглядываясь в серую, давящую хмарь впереди. — Если, конечно, без гостей на дороге.

— У нас бывает без гостей? — ровно отозвалась она, с силой затягивая очередную упрямую пряжку на лотке. Её голос прозвучал так же буднично, как если бы мы торговались на ярмарке за горсть сушёных слепней.

— Бывало. Один привал. — Я встал, мучительно морщась от стрельнувшей под чашечку колена боли, левой рукой криво и косо затянул ремень своего собственного лотка, едва не вывернув при этом здоровое плечо. — До сих пор его вспоминаю с нежностью и слезой умиления. Исключительный был день. Чуть со скуки не помер, так было тихо.

Перед выходом мы выпили по четыре глотка.

Это была наша новая, жестокая дневная норма броска, которую я назначил сам, лично, и сам же теперь собирался ненавидеть до следующей серой «ночи». Вода в старой помятой армейской фляге давно скисла, густо отдавала горькой глиной, ржавчиной и прелой кожей, но пересохший, покрытый жёсткой царапающей коркой язык жадно слизал её с нёба прежде, чем я успел по-настоящему распробовать мерзкий вкус. Четыре крошечных глотка. Курам на смех. Ровно столько, чтобы не сдохнуть от обезвоживания прямо здесь и сейчас, и слишком мало, чтобы почувствовать себя живым человеком, по жилам которого течёт кровь, а не песок. Вода просто упала в сведённый спазмом желудок тяжёлой каплей и мгновенно исчезла, оставив после себя лишь саднящее, ноющее чувство страшной потери в пересохшем горле.

Белый свет за долгую «ночь» не сел.

Я проверил его с песчаного бруствера нашей мелкой лёжки, как обычно проверяют языком больной ноющий зуб: с глубокой опаской, каждую секунду ожидая острой простреливающей боли, но совершенно не в силах удержаться. Пятнышко стояло над дальним неровным краем песков — белое, ровное, неправдоподобно чистое. Совсем чужое здешним мутным, грязным зарницам, от которых на целые мили вокруг несло озоном и гнилым тленом. На моих глазах оно чуть просело, мелко и жалобно дрогнуло, будто споткнувшись о невидимый камень, и снова, с видимой чудовищной натугой, встало в полный рост. Живое. Всё ещё живое. Значит, тот, кто сидит там, в центре этого белого столба, ещё дышит, упирается ногами в песок и из последних силёнок цепляется за жизнь, отказываясь отдавать её темноте.

Дорога к нему лежала прямо через мёртвую целину — наискось от набитого тысячами ног безопасного жёлоба, мимо иссякшей жилки старой тропы, прямо по голому, выморочному месту. Путь был прямой, как бросок копья. Словно дорога на врата, только никаких врат там впереди не предвиделось, лишь чужой затухающий костёр чужой жизни. Ни острых скалистых гряд, за которыми можно спрятать спину и перевести дух. Ни случайного крупного валуна, чтобы привалиться саднящим плечом. Ни щербатых, поросших чёрным мхом руин старого мира, дающих хоть какую-то призрачную тень. Только ровный, мелкий, как труха, чёрный песок во все стороны, до самого горизонта, под низким, давящим серым небом, от тяжести которого хотелось навсегда вжать голову в плечи. И на всём этом гигантском открытом блюдце — только мы. Два медленных, едва ползущих пятнышка с тяжёлым лотком, нелепым дубовым копьём и огромной кучей неоплаченных долгов.

Ещё там, в приюте, я однажды видел, как крупный рыжий таракан в глухой панике несётся через середину огромного стола в столовой, когда над ним уже неожиданно зажгли яркую лампу. Он мчался, отчаянно вжимаясь панцирем в щербатые доски, залитые вчерашним супом, перебирая лапами так, что они сливались в одно размытое пятно. И, кажется, он отлично понимал, что гол, одинок и виден со всех сторон любому, кто захочет его прихлопнуть тяжёлым башмаком. Теперь я на своей собственной шкуре знал, что та усатая тварь тогда чувствовала. Я бы тоже сейчас с превеликим удовольствием побежал под плинтусом, в спасительной пыльной тени, прячась от чужих глаз. Но плинтусов в Песках не водилось отродясь. Здесь всем нам приходилось ходить прямо по столу.

Мы шагали уже долго. Сапоги тяжело, с противным хрупом вязли в рыхлой чёрной крупе по самую щиколотку, выматывая икры и заставляя бёдра гореть огнём, когда Сандра впервые за весь этот долгий переход подала голос.

— Справа чисто, — ровно сказала она.

Шаг её был на удивление гладким, экономным, почти скользящим над песком. Она тратила на движение ровно столько сил, сколько было необходимо, ни каплей больше. Старая слепая привычка беречь себя в мире, который только и ждёт, когда ты оступишься и упадёшь.

— Сзади чисто. Слева ни шороха. Я давно столько не слышала, Марк.

— Чего не слышала? — хрипло спросил я. Горло уже начало мучительно саднить от висящей в неподвижном воздухе мелкой пыли.

— Тишины. Тут пусто. Совсем пусто. Нет даже мелкой ползучей твари в песке, ни шороха чешуи, ни писка, ни трения брюха по камням. Идеально тихо.

— Это хорошо или плохо?

— Это дёшево, — сухо отозвалась слепая девчонка, на ходу привычно поправляя сползшую лямку своего лотка. — Есть тут нечего. Значит, и едоков нет. Кормиться некем.

Логика была до отвращения здравая, холодная и безжалостная, и до самого привала я, упрямо стиснув зубы, уговаривал себя в неё верить. Пустошь без едоков — это именно то, что прописал бы добрый лекарь хромой, побитой команде из полутора калек вроде нас. Иди, дыши пылью, переставляй тяжёлые ноги и радуйся, что никому даром не нужен.

Шли мы быстро. Гораздо, несоизмеримо быстрее нашего обычного, выверенного долгими сутками ритма. Я выбрал темп на самой грани того, что сытый, здоровый взрослый выдержит без передышки, — а худая слепая девчонка за моим левым плечом держала его на одном честном слове, упрямой злости и какой-то непостижимой внутренней тяге. Но Сандра ни разу не пожаловалась. Не сбила дыхание. Не попросила идти хоть чуточку тише. Девочку в кольце чужих глаз мы оба прекрасно слышали — точнее, видела её Сандра в своём слепом, непонятном мне зрении, а я одним только нутром знал, что она там есть. И у девочки стремительно кончался огонь.

Что он может окончательно погаснуть раньше, чем мы дотащим туда свои стёртые в кровь ноги, мы вслух не говорили. Незачем было сотрясать пыльный воздух пустыми страхами. Эта дрянная, липкая мысль и так шла с нами третьей, шаг в шаг, дышала холодом в затылок и подгоняла лучше любого надсмотрщика с тяжёлой ременной плетью.

К вечерней вспышке воспалённые дёсны привычно и нудно заныли.

Знакомая тянущая металлическая музыка заиграла где-то слева, шагах в пятидесяти от нашего курса. Вязкий, железистый привкус старой меди отчётливо осел на корне языка, заставляя непроизвольно сглотнуть.

Я резко свернул, потоптался тяжёлыми сапогами по плешке чуть более тёмного, маслянистого на вид песка. Над самой землёй, гудя, как маленькие тяжёлые бомбардировщики, уже нарезали ленивые круги два слепня. Жирные, с фалангу пальца, с тусклым маслянистым панцирем, в котором тупо отражалось серое небо.

— Копаем здесь, — хрипло скомандовал я, с огромным облегчением сбрасывая натирающий спину лоток на песок.

— Правило третье? — Сандра даже не стала переспрашивать. Она уже на ходу ловко разматывала свою чистую портянку, привычно скручивая её в длинный плотный жгут.

— Оно самое. Слепни знают мокрое. — Я со сдавленным стоном опустился на колени и принялся остервенело отгребать сухой верхний песок левой рукой, по-собачьи, отбрасывая его в сторону. Правая висела вдоль тела мёртвым грузом, отзываясь острой, режущей болью в ключице при каждом резком движении плеча. — Сегодня эти толстые летающие сволочи работают на нас.

Яма вышла глубокой, почти по локоть. На самом дне песок наконец стал тяжёлым, ледяным, противно липнул к пальцам густой, грязной массой. Мы осторожно опустили на влажное дно скрученный жгут. Пока серая «ночь» медленно и неохотно ползла к своей середине, портянка по капле, жадно вытягивала скудную влагу из мёртвой земли. Я сидел над ямой, ссутулившись от наваливающегося холода, и методично выжимал её в подставленный котелок. Жгут отдал по три глотка тёплой, густой от земляной взвеси воды — той самой мутной жижи, на которую в подворотнях Лодена и бродячая паршивая псина не подняла бы ногу. Но здесь, на мёртвой чёрной целине, эта земляная кровь шла куда дороже чистого серебра и полновесных крон.