Остальное, что удалось нацедить, выкручивая влажную портянку почти до сухого треска ткани, я бережно выжал в нашу флягу к самому утру. Вышло четыре глотка с небольшой горкой. Курам на смех добыча. Зато из этой выморочной целины мы выходили не пустее, чем вошли, — а такое чудо в Песках полагается записывать красными чернилами в очень хорошие, исключительно удачные дни.

Ужинали мы тут же, сидя у выкопанной ямы.

Меню было по-королевски изысканным: по полполоски жёсткого, как старая подошва, сушёного мяса да по паре слепней, ловко пойманных Сандрой прямо над влажным песком. Слепни омерзительно хрустели горьким хитином, брызгали на язык чем-то терпким и кислым, но хоть немного глушили режущий желудок голод, а выбирать нам давно не приходилось. Запивали добытой из ямы водой. Тёплой, отдающей гнилой тиной и железом, с мерзко хрустящей на зубах мелкой глиной, зато не из фляги. Флягу мы берегли как зеницу ока.

Белое зарево вдали к глубокой «ночи» заметно подросло. Оно уже не висело крошечным пятном над самым краем песков, а грузно, тяжело лежало за ним, растёкшись шире и ниже. И когда оно в очередной раз проседало под чьим-то невидимым тяжким натиском, сам край чёрной земли на долгий, судорожный вдох пропадал из моих глаз.

Я тупо жевал волокнистое, неподатливое мясо и ровным, лишённым всяких эмоций голосом рассказывал Сандре, как этот далёкий свет дышит. Я видел по её бледному, сосредоточенному лицу: она жадно ловила мои сухие слова из темноты и вязала из них свою собственную картинку — без света и цвета, из одних только тяжёлых «встало» и «село», из затухающего, рваного ритма чужого угасающего сердца.

— Сколько ему осталось, думаешь? — спросила она ровно.

— Не знаю. Каждый раз встаёт чуть ниже. Силы уходят, это видно невооружённым глазом. — Я потянулся и подоткнул жёсткий край лотка ей под спину, чтобы не так тянуло стылым холодом от ночного песка. — Идём с подъёмной вспышки до упора, пока ноги не отвалятся. Если крупно повезёт, к следующей «ночи» будем смотреть на этот свет снизу вверх.

— А если не повезёт?

— Тогда пойдём в темноте. На память и на ощупь. Спи давай. Нам ещё шагать и шагать, стирая подошвы в ноль.

Лёжку мы выкопали тут же, в шаге от влажной выеденной ямы: узкую, мелкую траншею на двоих. Лоток и кучу выкопанного мокрого песка положили бруствером со стороны колючего ветра. Первая смена была Сандрина — ей после долгой ходьбы засыпать всегда было труднее, тонкие ноги гудели от усталости. Я лёг на спину, осторожно пристроил горящую лиловую ладонь на грудь повыше, чтобы меньше дёргало кровью в такты пульса, закрыл глаза и провалился в густую вязкую черноту сразу, без единой мысли.

Разбудила она меня точно по уговору.

Без малейшей тряски, без лишних слов: двойное жёсткое, болезненное сжатие ледяных пальцев на моём левом плече. Я открыл глаза в серую ночную мглу и спросонья не сразу понял, что не так. Почему так глухо, так невыносимо тихо? Потом дошло. Сандра не дышала. Она сидела рядом со мной в траншее, замерев каменным изваянием, и затаила дыхание, чтобы всей кожей, каждым оголённым нервом слушать пустоту.

А потом пустота заговорила, и я услышал всё сам.

— Э-э-эй! — кричали в песках.

Голос доносился издалека, слева, сильно в стороне от нашего оставленного следа. Голос был человеческий. Мальчишеский, ломкий, сорванный до сиплой хрипоты.

— Сюда-а! Здесь лю-ди-и!

Меня подбросило с холодного песка раньше всякой разумной мысли. Люди. Живые. Здесь, в чёрной заднице мира, в двух долгих сутках тяжёлого хода от ближайшего поля, где мы не встретили ни единой живой души, кроме сутулых носильщиков и их зашитого в глухой сон груза. Живые!

Я уже жадно набрал в грудь колючего ночного воздуха. Уже приоткрыл рот, чтобы гаркнуть во всю лужёную глотку, окликнуть, отозваться, кинуться на помощь. Кажется, даже приподнялся на здоровом локте, откидывая край куртки, — и тут ладонь Сандры с пугающей силой легла мне на рот. Сухая, твёрдая, пахнущая дорожной пылью рука вдавила мне губы в зубы без всяких сантиментов и долгих церемоний.

— Слушай, — выдохнула она мне прямо в ухо. Дыхание у неё было ледяное, паническое. — Просто слушай.

Я сглотнул вставший в горле жёсткий ком, коротко кивнул, и она медленно, с неохотой убрала руку. Я остался лежать, щекой прижавшись к острым крупинкам песка, и слушал мрак.

— Э-э-эй! Сюда-а! Здесь лю-ди-и!

Слово в слово. Та же самая высота тона. Тот же надрывный, болезненный излом на слове «лю-ди» — голос невидимого мальчишки подломился на нём в точности так же, как в первый раз. На том же самом месте, на ту же самую глубину срыва. И отчаянной, бьющейся человеческой надежды в этом крике было ровно столько же. Ни на каплю больше, ни на каплю меньше. Отмерено по строгой линейке.

Так не кричат во второй раз, когда не дождались ответа. Во второй раз, когда тебе до судорог в животе страшно и ты один в кромешной темноте, кричат куда хуже. Со злой слезой, с нарастающей дикой паникой, срываясь в постыдный визг, надрывая связки до кровавой пены на губах. А этот зов был ровный, гладкий — жуткая восковая отливка, бережно снятая с чужого смертного ужаса.

— Между словами нет вдоха, — еле слышно шепнула Сандра. Пальцы её, намертво вцепившиеся в моё запястье, были холоднее ночного ветра. — Он кричит и не добирает воздуха. Вообще. Человек так не может, Марк. И там, где кричат… там пусто. Ни лапы, ни дыха, ни шершавого брюха по камням. Ни сердца. Я слышу этот крик ясно, вот как тебя сейчас, а самого крикуна не слышу. Там никого нет.

— Пустое место, — одними пересохшими губами произнёс я, отчётливо чувствуя, как по хребту медленно ползёт колючая ледяная испарина.

— Пустое место зовёт людей, — эхом отозвалась она. И, помолчав, вслушиваясь во мрак с болезненным напряжением: — Голос настоящий. Он был. Когда-то.

Вот от этого её тихого «был» меня и пробрало по-настоящему, до самых печёнок. Где-то, когда-то какой-то безымянный перепуганный мальчишка, отбившийся от нашей или не нашей партии, кричал эти самые слова по-честному. В полный голос, захлёбываясь слепым ужасом, с той последней, жгучей надеждой, на какую у него ещё хватало дыхания в сдавленных, саднящих лёгких.

Степь его услышала.

И степь взяла этот отчаянный крик себе. В свою бездонную чёрную копилку. Точно так же, как пару дней назад мёртвое поле жадно взяло моё брошенное в пустой воздух «прости» — целиком, с потрохами, с надеждой, забрало насовсем и не отдало ни звука в ответ. Я уже встречал эту породу. Тогда, на поле домов мёртвых, голос гнался за мной, нахально надев моё же слово, как чужую куртку с плеча, и я кровью и собственными треснувшими рёбрами выучил тогда: они носят чужое. Старое. Прозвучавшее. А вот что в итоге стало с тем мальчишкой, чьим голосом теперь так складно и умело говорила темнота, я очень надеялся никогда в своей жизни не выяснить. И уж точно не увидеть своими глазами.

Мы лежали в неглубокой копанке, плотно вжавшись животами в холодный песок, и слушали, как нас зовут на убой.

Крик повторялся через мерные, абсолютно одинаковые промежутки. Я начал считать про себя: один, два, три… На счёте «сорок» он приходил снова, точно по расписанию, бил по натянутым нервам, как заведённые часы, без капли жалости. В промежутках над чёрной целиной стояла полная, звенящая тишина. То, что кричало чужим мёртвым голосом, не переступало с ноги на ногу в нетерпеливом ожидании, не чесалось, не сглатывало вязкую слюну, не дышало. Оно просто работало. Как терпеливая, распахнутая ловушка.

Потом крик смолк. Я лежал, тупо вперив взгляд в серое низкое небо, успел досчитать до восьмидесяти и по-детски, глупо начал надеяться, что оно ушло искать поживу в другом месте.

Зря. Зов вернулся — теперь уже справа, и гораздо, гораздо ближе. И я готов был поклясться собственной головой, что это тот же самый мальчишка, тот же сорванный ломкий излом на «лю-ди».

— Другое место, — выдохнула Сандра, ещё сильнее сжимая моё запястье, так что острые ногти впились в кожу до крови. — Тоже совсем пустое. Их там два.