— Поднимаемся, — хрипнул я, пытаясь задать тон.
Голос предательски треснул. Из пересохшей глотки вышел жалкий мышиный писк, а вовсе не жесткий приказ того, кто берет на себя ответственность. Я глухо откашлялся, разодрав воспаленное горло еще сильнее. Сплюнул густую, вязкую, пополам с песком слюну на идеальную, отражающую фиолетовые зарницы поверхность обсидиана. На языке отчетливо перекатывался кислый вкус старой меди.
— Идем, девочки. Сидеть нельзя. Остынем на этом стекле — не встанем уже никогда. Замерзнем заживо.
Ариана медленно, с колоссальным видимым усилием оторвала подбородок от коленей и подняла голову. В ее некогда ярких глазах теперь плескалась абсолютная, безнадежная серая пустота. Выученная годами вежливость старого аристократического дома дала глубокую, уродливую, рваную трещину. Взгляд ничего не выражал. Фасад благополучия рухнул с оглушительным треском, обнажив перепуганного насмерть, одинокого ребенка, которого бросили в темной комнате.
— Куда, Марк? — шепнула она пересохшими, потрескавшимися губами, на которых запеклась темная корка. — Куда нам теперь идти?
Хороший вопрос. В самое Пекло? Мы уже там, давно и прочно обосновались. Просто спускаемся все ниже по черным ступеням, к самым раскаленным, кипящим смолой котлам.
Я уперся стертыми в кровь ладонями в гладкий обсидиан. Черное стекло мгновенно обожгло саднящую кожу могильным холодом, жадно вытягивая из тела последние крохи дефицитного тепла. Толкнулся. Ноги предательски дрогнули в коленях, правую икру тут же свело злой, выкручивающей мышцы судорогой, словно кто-то стянул ее стальной проволокой. Я глухо зашипел сквозь плотно сжатые грязные зубы, силой воли загоняя боль куда-то подальше, на самые задворки сознания. Выпрямился в полный рост, балансируя на скользком камне. Тело — один сплошной, пульсирующий, ноющий синяк. Суставы скрипят и щелкают хуже несмазанного ворота на старом колодце. В голове монотонно и тяжело гудит медный колокол, отбивая такт каждому удару сердца.
— Вперед, — я указал подбородком в туманную фиолетовую дымку, стелющуюся впереди. — Буря слизала слой породы. Обнажила старые кости этого больного мира. Ищем край. Ищем любой спуск. Здесь оставаться смерти подобно. На этом зеркальном блюде нас видно за целую милю. Любая выжившая тварь придет сюда и сожрет нас без соли, даже не поперхнувшись.
Сандра встала одним неуловимо плавным, текучим движением опытного бойца. Никакого старческого кряхтения. Никаких жалобных стонов. Она просто коротко кивнула, принимая задачу. Копье легло в узкую ладонь привычным, отработанным до автоматизма смертоносным хватом.
Я протянул дрожащую пятерню Ариане. Она смотрела на мои грязные, сбитые в кровь пальцы долгих три тяжелых удара сердца, словно не понимая, что это такое, пытаясь сфокусировать мутное зрение. Потом крайне неуверенно, робко вложила свою ледяную, пробитую крупной дрожью кисть в мою ладонь. Я коротким рывком поставил ее на ступни. Она опасно качнулась, едва не рухнув обратно, я чудом успел поймать ее за худенькое плечо. Легкая. Слишком легкая. Одни выпирающие кости, натянутая кожа да ослиное упрямство, которое еще как-то держит ее на ногах.
Мы пошли.
Наши шаги гулко, отчетливо отдавались от черного зеркала. Цок. Цок. Цок. Ритм обреченных на плаху. Стертые подошвы ботинок скользили по безупречно гладкой, как лед, поверхности. Каждый неосторожный шаг отдавался в затылке тупым ударом молотка. Рваное небо над нами продолжало кровоточить жуткими фиолетовыми разрядами длинных молний. Они не несли с собой никакого звука, привычного грома не было, только ядовитые, вспарывающие темноту вспышки, до боли режущие уставший, воспаленный глаз. Вокруг простиралось идеально ровное плато. Ни единого выступающего камня, ни единой трещины, за которую можно было бы зацепиться взглядом. Будто исполинский раскаленный утюг богов расплавил землю в сплошную, устрашающую своей правильностью стеклянную линзу.
Идти по такому зеркалу — изощренная, сводящая с ума пытка. Ты постоянно, каждую секунду видишь под ногами свое собственное отражение. Грязное, изодранное в жалкие клочья, перекошенное от боли и усталости лицо. Номер восемьдесят шесть. Никому не нужный приютский щенок, ставший куском дешевого расходного мяса в чужой, непонятной игре выживания. Я с усилием оторвал взгляд от обсидиана и перевел его на далекий горизонт. Смотреть под собственные ступни было физически тошно, от этого мутило.
Спустя сотню-другую тяжелых, неуверенных шагов Ариана споткнулась на абсолютно ровном месте. Ее ноги просто подкосились. Она рухнула на колени. Глухой, страшный, влажный стук кости о твердое стекло заставил меня болезненно поморщиться и стиснуть зубы.
— Вставай, — сухо, безжалостно бросил я, останавливаясь над ней. — Не время отдыхать. Нельзя.
— Я… я больше не могу, — она коротко, надрывно всхлипнула. Без единой слезы. Для слез нужна влага, вода, а в наших высохших телах не осталось ни единой лишней капли. Мы высохли до состояния старого пергамента. — Ноги просто не держат. Пусти меня.
Я шагнул вплотную. Грубо ухватил ее за жесткий шиворот изодранной куртки. Сильно дернул вверх. Зло. Резко. Выбивая остатки жалости.
— Ноги держат. Ты идешь. Мы все, мать твою, идем дальше. Пока бьется сердце в груди — мы переставляем конечности. Поняла меня?
Она не стала сопротивляться. Повисла на моем напряженном предплечье абсолютно безвольной, тряпичной куклой, часто и поверхностно дыша.
— Слева провал, — ровным, лишенным всяких интонаций, глухим голосом сообщила Сандра. — Шагов сорок от нас. Край плато. За ним пустота. И густое тепло идет снизу.
Я резко повернул голову. Слепая девчонка чувствовала этот изувеченный, перекрученный мир в разы лучше нас, зрячих дураков. Ее звериное чутье никогда не подводило.
— Веди, — отрывисто скомандовал я, крепче перехватывая Ариану за талию.
Мы медленно свернули влево. Черное идеальное стекло под подошвами наконец-то начало идти мелкими, спасительными волнами, появились долгожданные зазубрины и шершавые трещины. Ботинки перестали скользить, обретя твердую опору. Идти стало чуточку легче. Впереди, в фиолетовой дымке, действительно зияла абсолютная, плотная чернота. Ровный, как по линейке отрезанный край обрыва. Конец чертовой стеклянной дороги.
Я подошел к самой каменной кромке. Осторожно заглянул вниз, во мрак.
Темнота, и никакого дна не видно. Зато в разбитое лицо тут же ударил плотный, на удивление густой поток воздуха, поднимающийся из бездны. Он был абсолютно чужим. Неправильным для этого мертвого места. Он не пах удушливой гарью, сухим озоном или мертвой пылью Песков. Он пах… приторной сладостью. Распустившимися тяжелыми цветами. Прелой, богатой, жирной землей после обильного дождя. Это был густой, невероятно тяжелый аромат медовой патоки. От него моментально закружилась голова, перед глазами поплыли цветные круги. Пустой, давно ссохшийся желудок скрутило диким, болезненным голодным спазмом, во рту непроизвольно скопилась вязкая слюна.
— Там тепло, — Сандра повела тонким носом, шумно, по-звериному втягивая поднимающийся воздух. — Очень тепло. И крайне влажно. Слишком резкий, неестественный переход.
Спуск оказался пугающе крутым. Градусов шестьдесят, если не больше. Черный обсидиан здесь быстро крошился, переходил в щербатый, колючий серый базальт, а еще ниже во мраке смутно угадывались бурые, рыхлые пятна грунта.
— Съезжаем, — быстро принял я единственно возможное решение. — Тормозите пятками, локтями, всем чем угодно. Ариана, пойдешь первой, я страхую тебя сверху, поймаю, если сорвешься. Сандра, замыкаешь цепочку. Держим дистанцию, чтобы не сбить друг друга.
Ариана молча, безропотно перевалилась через острый край обрыва. Никаких лишних возражений, никаких испуганных стонов. Инстинкт самосохранения выгорел в ней дотла, осталась лишь тупая покорность обстоятельствам. Я осторожно спустился следом, с силой вонзая стертые каблуки в крошащийся под весом камень. Мелкие острые камушки сыпались из-под скользящих подошв, улетая в густой мрак, так и не издавая звука падения. Очень глубоко. Бездна.