Стражи изнанки помнят, кому надо кланяться. А я, выходит, всю жизнь носил на себе чью-то печать и даже не догадывался, чью именно.

— Марк? — позвала сверху Сандра. Её голос дрогнул. Она услышала, что я застыл и не дышу слишком долго. — Ты живой?

Я сглотнул вязкую слюну.

— Живой, — выдавил я. — И, кажется, у меня тут есть постоянный пропуск. Спускайтесь обе. Только… слушайте меня так, как никогда в жизни никого не слушали.

Они слезли с гряды, цепляясь за выступы. Я поставил их за собой, выстроил в затылок, как новобранцев на плацу. Сандра жёстко легла ладонью мне на правую лопатку. Ариана обеими руками вцепилась в широкий кожаный ремень Сандры.

— Идём, — сказал я.

Мы пошли.

Я ставил левую ногу в чёрный песок, продавливая глубокий след. Шаг вперёд. Они переступали за мной, целясь в точности. Я убирал правую ногу — они ставили свои в мой правый след. Один глубокий, растоптанный отпечаток мы топтали втроём, как смиренные богомольцы, целующие одну и ту же стёртую ступень в храме. Полоса лежала совсем рядом. В полушаге справа. Тёмная, ровная, блестящая, как нефть. Она скользила рядом и жадно гладила песок у самой границы нашего следа, обнюхивая каждый миллиметр.

Но в след не лезла.

В мой след — не лезла.

Для неё я был чем-то отмеченным. Священным. Неприкасаемым объектом. А всё, что шло точно по моим следам, нога в ногу, не выходя за контур подошвы, она принимала за часть меня же. Моя тень. Моё продолжение.

Я шёл щитом.

Смешно. Какая дрянная, издевательская ирония. Марк. Восемьдесят шестой по приютской засаленной книге. Без имени отца и деда, без фамилии, без роду и племени. Всю жизнь торчавший в самом хвосте любой очереди за похлёбкой, за которым никто и никогда не стоял, потому что стоять за мной было некому — я был на самом дне. И вот теперь за мной шли двое. Дышали мне в спину, ловили мой ритм, ступали в мой шаг. Потому что мой грязный след от сапога был сейчас единственным безопасным местом на всей этой бескрайней проклятой равнине.

Я их закрывал. Собой. Своей шкурой и своей непонятной меткой. Всю жизнь я плёлся в хвосте и угрюмо считал чужие номерки впереди себя. А теперь, впервые в жизни, я стоял между своими людьми и верной смертью. И свои были у меня за спиной.

— Уже? — нервно выдохнула Сандра мне в лопатку, стискивая ткань так, что трещали нитки.

— Идём. Не сбейся.

— Я не вижу твоего следа, дура слепая, — прошипела она со злостью на саму себя. — Я тебя чую по плечу. И по бедру. Не дёргай плечом на шаге.

— Не буду.

Шаг. Пауза. Шаг. Полоса скользит справа, как привязанная. Зарница бьёт впереди, далёкая, холодная, ровная. Песок под ногами чёрный, честный, предательский. Я считал шаги. Не вслух, про себя, отбивая ритм языком о нёбо, чтобы хоть чем-то занять башку, которая панически орала о том, что в полушаге от нас лежит абсолютное забвение и только и ждёт, пока кто-нибудь из нас оступится. Сто. Сто первый. Сто второй…

Оступилась Ариана.

Она шла последней. И она была слабее всех нас. Благополучный, сытый Дом Сольвей растил её на душистом меду, парном молоке и правилах приличия, а медовая лощина целый долгий год исподволь доедала то, что от неё осталось. Ноги у неё давно стали ватными.

Под подошву ей попал то ли мелкий камешек, то ли ком твёрдой грязи. Подвёрнутая ступня, тихий, сдавленный вскрик боли, хруст сустава. Ариана инстинктивно взмахнула свободной рукой, пытаясь удержать равновесие, и качнулась вбок. Вывалилась из строя. Выпала из следа.

Её правая нога тяжело, с влажным хрустом влипла в чистый, нетоптаный песок в полушаге от спасительной колеи. Прямо перед ползущей полосой.

Свежий отпечаток. Живое место. Не моё. Чужое. Не отмеченное. Вкусное.

Полоса рванула к нему.

Я никогда раньше не видел, чтобы эта дрянь двигалась быстро. Она всегда ползла медленно, лениво, по-хозяйски, как старая, уставшая уборщица, которой некуда спешить после закрытия рынка. А тут — она просто метнулась. Плеснула вбок чёрной молнией, бросилась к Арианиному следу, к самой девчонке, к её имени, к её крови, к тому факту, что она тут есть, была, дышит. Бросилась, чтобы выскрести всё это подчистую.

Я не думал. На раздумья, на взвешивание шансов не было ни доли вдоха. Тело сделало всё само.

Я резко шагнул назад, вывалившись из своего безопасного следа. Развернулся на каблуке и впечатал свою тяжёлую подошву прямо поверх Арианиной. Затоптал её свежий отпечаток моим. Накрыл её хрупкое, беззащитное живое место своим — отмеченным, грубым, неприкасаемым. А второй рукой, левой, я рванул девчонку за шиворот куртки, выдернул её в воздух, как щенка, и с силой втащил обратно в свой след, закинув себе за спину.

Полоса налетела на затоптанное место с размаху. И встала намертво. Будто на всём ходу врезалась в невидимую стальную стену.

Мой след лёг поверх её следа. Мой запах перебил её. Печать сработала. «Меня — не трогать».

Но я немного не рассчитал. Я не успел убрать ногу целиком.

Край полосы, самый её невидимый, жадный контур, на излёте лизнул мою пятку. Всего один краткий миг, краешек миллиметра — там, где мой сапог не дотоптал её след, где осталась тонюсенькая полоска чистого песка с весом Арианы.

И в этот краткий миг работа Подметальщика ударила меня изнутри. Прямо по нервам.

Это было похоже на мою темноту — и одновременно совершенно чуждо. Это было как увидеть знакомое ремесло, исполняемое чужими, бесконечно более умелыми и жестокими руками. Когда я применяю накрытие, я гашу место от глаз. Я оставляю человека на месте, он дышит, у него бьётся сердце, я просто вымарываю его из видимого мира, темню картинку.

А она — вынимала. Она тянула из-под меня саму суть. Сам факт того, что я тут стою. Что вот эта мозолистая пятка в грубом сапоге только что вдавилась в вот этот конкретный чёрный песок. И вместе с этим сухим физическим фактом из меня уходило что-то ещё.

Из головы с треском выдернуло клочок. Короткий, с мужскую ладонь. Как у Сандры тот пропавший год, только маленький. Быстрый рывок — и куска меня не стало.

Я с хрипом отдёрнул ногу, попятившись назад. Полоса тут же осела, потеряв живой край, потеряв цель, и снова стала ровной, ленивой границей.

А я стоял, дышал как загнанный конь, и с ужасом обнаружил, что абсолютно не помню, как мы спускались с верхней гряды к обрыву дороги. Совсем. Начисто. Кусок пути, пара минут моей жизни выпали с концами. Был спуск — и нет спуска. Гладкий, стерильный провал в памяти, ничем не заполненный.

Это была малая цена. Самая ничтожная плата, какую только берут в Песках за ошибку. Но я теперь лично знал на вкус, каково это — когда из тебя живьём, без ножа вынимают кусок тебя самого, и ты, стоя на ногах, даже не помнишь, что именно у тебя украли.

Я всё ещё держал Ариану за шкирку, вздёрнув её над землёй. Она висела на моей руке, бледная как мел, с огромными глазами, и беззвучно открывала рот, как рыба, выброшенная на берег.

— В след, — прохрипел я ей в лицо. — Быстро. И не реви. Реветь будешь потом, на той стороне, если дойдём.

Я отпустил её. Она рухнула в мой отпечаток, вцепилась в Сандру. Сандра молча, закусив губу до крови, подобрала под себя нас обеих слухом, нащупала моё напряжённое плечо.

И мы пошли дальше. Снова нога в ногу. По одному грязному отпечатку на троих. Мимо невидимой полосы, что снова улеглась поудобнее и поползла рядом с нами ровно, по-хозяйски, деловито, как ни в чём не бывало.

Шаг. Шаг. Кромка её жуткого брюха, которого не существует в природе, скользила в полушаге справа.

И вдруг — песок впереди стал просто песком. Ровным, непотревоженным. Без неё.

Мы прошли её насквозь.

Я отвёл их шагов на тридцать вперёд, на чистое, безопасное поле, и только тогда остановился и позволил всем сесть.

Ариана кулем осела на песок, обхватила колени руками и мелко затряслась, всхлипывая. Теперь можно. Теперь реви сколько влезет, слёз не жалко. Сандра грузно опустилась рядом, привалилась к ней своим острым плечом, нашла в темноте её ледяную ладонь и сжала.