Сперва всё шло как по маслу. И вот это, честно говоря, и должно было меня сразу, с первой же секунды насторожить. В моей паршивой жизни, если что-то вдруг идёт слишком гладко, значит, ты просто не заметил в темноте, как наступил в капкан, и ржавая пружина уже летит тебе прямо в ногу.

Царь поднялся. Я почувствовал это всем напряжённым телом — массивный каменный гребень мелко дрогнул подо мной, с потолка с сухим шелестом посыпалась каменная крошка, а по всей впадине прошёл низкий, вибрирующий гул, от которого противно заныли кости. Сотни мелких и крупных переростков прыснули во все стороны, как кипяток из пробитого котла. Они панически расступались, вжимаясь глубоко в песок, зарываясь с головой, лишь бы освободить широкую дорогу проснувшемуся гиганту. Он шёл на мой свист. На запах моей свежей крови, густо сочившейся по камню. Шёл медленно, убийственно тяжело, переваливаясь на своей горе суставчатых, покрытых наростами ног, поводя из стороны в сторону массивным, как бревно, хвостом с тупым костяным шипом на конце. Он шёл прямо к устью моей расщелины.

Я вжался в скалу за натянутым рычагом так, что, казалось, слился с серой породой. Не дышал. Сердце колотилось в пересохшем горле гулкими, частыми ударами. Ещё немного. Ещё пару твоих тяжёлых шагов, тварь. Давай, сунь свою уродливую башку в мою каменную кишку. Ну же.

Царь дошёл до самого устья. Навис над ним, закрыв собой тусклые звёзды.

И остановился.

Он не сунулся внутрь, как сделал бы на его месте любой тупой хищник, одуревший от запаха свежей крови. Он замер перед расщелиной — огромный, маслянисто блестящий чёрным панцирем, заслонивший полнеба своим колоссальным силуэтом. Медленно, с пугающей, почти человеческой осмысленностью, он повёл гигантской клешнёй по зазубренному краю каменного коридора. Потрогал шершавый свод. Чуть надавил, словно пробуя на вес. Будто проверил на прочность. А потом плавно задрал тупую, усаженную кривыми шипами морду вверх, прямо к козырьку, к той самой тонне нависшего камня на двух растрескавшихся опорах, — и я весь разом, от макушки до пяток, похолодел.

Он внимательно смотрел на ловушку.

Он всё понял. Он не был безмозглым зверем, который, роняя мутную слюну, прёт на запах крови, забыв обо всём на свете. Он был царём этой бездонной дыры. Он жил тут, может, тысячу лет, он жрал тех, кто был крупнее, зубастее и злее меня. Он видел десятки, сотни таких, как я, — суетливых, потных умников с дешёвой приманкой из собственной крови и тяжёлым камнем наготове. Он сам строил ловушки в этих песках, когда меня и на свете-то не было, когда мои предки под стол пешком ходили. И вот эту, мою ловушку, жалкую, кривую, собранную на коленке из палок и хитина, он раскусил с одного короткого взгляда. Как я сам раскусываю дешёвое, трусливое враньё приютского надзирателя, прячущего бегающие глаза.

И вот это осознание ударило меня под дых хуже, чем любая клешня. Хуже, чем смертельный яд из жала, хуже, чем вид этой туши размером с дом. То, что меня так легко, шутя переиграли. Я ведь всю свою жалкую жизнь брал умом тех, кто был физически сильнее меня, — обходил с фланга, подсовывал фальшивку, ловил на тупой жадности и прямолинейной гордости. Это был мой единственный рабочий козырь в колоде, моя драная, но единственная гордость: пусть я мелкий, пусть тощий, пусть плетусь в хвосте, зато я хитрее, я вижу на один шаг дальше остальных. А тут передо мной стояло что-то, что было хитрее меня. Намного, несравнимо хитрее. И смотрело на меня сверху вниз, как я сам привык смотреть на тварей попроще. От этого чужого, древнего, насмешливого ума по моей вспотевшей спине прошёл липкий холод, который был поганее смертного.

Старый шакал в степи когда-то давно раскусил мою приманку — и я выкрутился, выжил только потому, что в итоге всё равно оказался умнее ободранного степного шакала. А чем, скажите на милость, выкрутиться против того, кто умнее тебя втрое, и у кого при этом клешни размером с купеческую повозку? Этому меня ни один Михель за всю жизнь не учил.

Царь медленно, почти грациозно для своей массы попятился от расщелины, не сводя тяжёлого взгляда с козырька.

А чёрный песок прямо за моей спиной беззвучно вспух буграми.

Они зашли с тыла. Пока я, как последний идиот на деревенской ярмарке, раскрыв рот любовался тем, как хитроумный царь не идёт в мою каменную кишку, он, не издав ни единого звука, завёл выводок своих крупных переростков мне за спину — тихо, низом, через те самые мёртвые зоны, которые Сандра не слышала, потому что напряжённо слушала впадину, а не скалистый гребень у нас за спиной. Стратег, мать его за ногу. Он не пошёл в мою дешёвую ловушку. Он просто молча построил вокруг неё свою.

— Марк, сзади! — отчаянно заорала Сандра с гребня, напрочь забыв про конспирацию. — Их много! Со всех сторон лезут!

Поздно. Первый, покрытый рыжей пылью переросток уже взвился из песка прямо из-под моих ног, опрокинул меня на острые камни, и его зазубренная клешня лязгнула с сухим, костяным треском у самого моего горла. Я чудом ушёл вбок, до крови царапая щеку о породу, на голых звериных рефлексах рванул тьму — мгновенно снял с себя весь вес, оттолкнулся ногами от скалы, прыгнул выше и дальше, чем мог бы любой обычный человек, и ушёл из-под второй сомкнувшейся с хрустом клешни. Приземлился на полусогнутые, сдёрнув с пояса кхопеш. Их было четверо. Нет, уже пятеро. Они выходили из песка молча, неотвратимо смыкая плотное кольцо, мерзко щёлкая жвалами, и прямо за ними, в широком устье расщелины, медленно разворачивался, заходя на нас всей своей горой мяса и брони, сам царь.

Я зло бросил рычаг. Тяжёлый дверной брус со стуком упал на камни. Камень над головой был теперь ни к чему. Царь в ловушку не полезет ни за какие коврижки — зачем ронять тонну породы на пустой, остывающий песок перед его носом. Весь мой стройный, до мелочей выверенный план рассыпался в вонючую пыль за три жалких удара сердца, и мне осталось только то, что всегда оставалось сиротам, загнанным в тёмный угол: отчаянная, грязная драка и жестокая подлость.

— Сандра, веди Ариану низом! — дико крикнул я, не смея обернуться. — К воде! Я их держу!

Первый переросток бросился на меня с низким шипением. Я без раздумий придавил его тьмой — мысленно навалил колоссальную невидимую тяжесть ему на шипастую спину, с хрустом вмял брюхом в песок, и пока он слепо бился, пытаясь поднять придавленное панцирем тело, я с широкого размаха всадил узкий клин кхопеша точно в слабо защищённый, мягкий стык хвоста. Жёлтая вонючая сукровица брызнула фонтаном на камни. Дыхание в моей груди сразу сбилось, в глазах противно, густо потемнело — за подаренную тяжесть тьма всегда берёт своим, выкачивая воздух прямо из лёгких, я это помнил, я уже слишком хорошо знал эту грабительскую цену. Второго я встретил скользящим ударом клинка прямо в подставленную клешню, звонко отскочил вправо, чудом увернувшись от мелькнувшего перед самым лицом чёрного жала. Тьма по моей спине шла горячо, густо, почти сладко, она откровенно, по-звериному радовалась этой драке, она всегда радовалась, когда я снимал с неё строгий поводок и давал волю убивать, — и где-то на самом краю замутнённого болью сознания я поймал мелкую, паскудную мыслишку: хорошо. Мне сейчас хорошо. Я зол, я весь вымазан в чужой крови, я давлю этих тварей одну за другой в пыль, и мне это до одури нравится.

Об этом я подумаю потом. Обязательно подумаю, если у меня вообще когда-нибудь будет это самое потом.

Третий зашёл слева, подло метя изогнутым жалом под колено. Я резко снял с себя вес, взмыл в воздух, ушёл акробатическим, невероятным прыжком ему за спину, развернулся в воздухе и обрушился сверху всем своим возвращённым весом, с размаху вбивая кхопеш в мягкий стык панциря, — готов, сдохни, тварь. Четвёртый, более мелкий и вертлявый, всё-таки достал меня ребром клешни по левому плечу. Тяжёлый удар развернул меня волчком, я не удержал клинок чисто — рубанул вслепую, наотмашь по толстой лобной броне. Посыпались жёлтые искры, лютая отдача ударила в локоть так, что чуть не выбила сустав из сумки. Дыхание рвалось в пересохшем горле с громким сиплым свистом. Каждый раз, как я отчаянно звал тьму на помощь, накидывая тяжесть на врагов, мою грудь стискивало так жестоко, будто на неё садились верхом, а перед глазами роем сгущались чёрные мушки. Я знал свой предел выносливости. Я к нему стремительно, неумолимо подходил. Ещё два таких энергозатратных, лихих приёма — и я свалюсь тут сам, без всякого чужого ядовитого жала, просто задохнусь до смерти посреди окровавленного песка.