— Бегом! Давай! — заорал я, уже внаглую таща спотыкающуюся Сандру на крутой подъём.

Огонь за нашей спиной сел и погас сразу же, с шипением уйдя в песок. Ариана его не держала — толкнула, как я просил, и тут же отпустила, иначе она просто не добежала бы, упала бы там, на песке, без сил, выгорев дотла. В вернувшейся слепой темноте, двигаясь исключительно по въевшейся в мозг памяти от последней вспышки, я полез на твёрдый камень, судорожно нащупывая опору скользким носком ботинка. Камень был холодным, безжалостным. Одна подошва ожидаемо ушла вниз, с мерзким скрипом соскользнув с гладкой породы, я со всего размаха ударился больным коленом о каменный выступ. В боку полыхнуло чистым белым пламенем без всякого маскарадного света — так, что в глазах на миг потемнело. Но я удержал Сандру левым локтем, не дал ей съехать обратно в чёрный песок, рывком, на одних жилах, подтянул на себя. Ариана сзади коротко, со свистом втянула воздух, подтягиваясь следом за мой ремень, и не спросила, цел ли я. Умная девочка. Совсем не время для жалости и светских бесед.

Колено под грубой штаниной тут же стало мокрым и липко-горячим. Не пролитой водой из фляги, разумеется. В этих проклятых Песках, если у тебя вдруг нашлось что-то мокрое и тёплое само по себе, радоваться слишком рано: вероятнее всего, это просто твоя собственная кровь. И её железный запах скоро почуют те, кто остался внизу.

Зарница. Короткий, беззвучный всплеск мертвого света в низком небе.

Мы были на камне. Тяжело дыша, скорчившись, держась друг за друга, кашляя от песка, но уже на твёрдом камне, шагах в десяти выше границы спасительного подножия. А все девять пар злобных жёлтых глаз остались там, далеко внизу.

Не отстали и не разбежались в страхе — просто встали как вкопанные. Все девять, выстроившись ровной, неестественно правильной линией ровно там, где сыпучий чёрный песок кончался и начинался монолитный камень гряды. Та самая левая тройка, которую Ариана жестоко отпугнула ожогом света, вернулась на эту невидимую черту и послушно, словно дрессированные псы, села рядом с остальными. И дальше, на крутой каменный подъём, не пошла.

— Стоп, — хрипло сказала Сандра. Она и так стояла на месте, тяжело опираясь на мои плечи, комкая куртку в кулаках, и судорожно ловя ртом сухой морозный воздух. — Они встали. Я больше не слышу их шагов по песку. Вообще не слышу.

— Вижу. — Я дышал так тяжело, словно только что пробежал десять миль с тяжёлым мешком угля на горбу. Бок скручивало болезненными, огненными спазмами, каждое неосторожное движение отдавалось режущей болью в трещине. Счёт в моей гудящей от усталости голове рассыпался окончательно: девять, девять — а сколько спасительных вспышек прошло, на каком шаге нашего безумного забега я сбился, я уже понятия не имел. Отпустил эту мысль за ненадобностью. Потом соберу, когда лёгкие перестанут гореть и плеваться кровью.

— Нет, Марк, ты не понял. — Она медленно повернула ко мне грязное, покрытое липкой пылью лицо, и выражение на нём было то самое, жутковатое, абсолютно пустое. Такое лицо у неё делалось всегда, когда глухая тишина вокруг становилась слишком объёмной, слишком большой, чтобы быть нормальной. — Они встали совсем. Они не на дистанции сидят, выжидая удобного момента, как делали весь день. Они во что-то упёрлись. Марк, они не идут за нами на этот чёртов камень.

Я сглотнул невероятно вязкую слюну, разодрав горло, и попятился на один неуверенный шаг. Вниз по крутому склону, к ним, к самой границе песка. Надо было проверить наверняка. Будь дело в нас, в нашем запахе пота и свежей крови или в нашем резком движении, они бы немедленно качнулись следом, за живым шагом, жадно сокращая дистанцию: всю прошлую ночь они только это и делали, шли как привязанные за нашей спиной, выматывая душу.

Но ни одна тварь не шевельнулась. Я сделал ещё один осторожный пробный шаг, боком, вдоль невидимой черты, не спускаясь с безопасного камня. Девять пар жёлтых глаз разом, как одно целое, повернулись за моим движением, внимательно наблюдая, но уродливые лапы их остались глубоко в песке. Дело было вообще не в нас. Дело было именно в этой ровной как по линейке черте, где сыпучий мёртвый песок сменялся древним, изрезанным ветрами камнем гряды.

Я стоял на каменном выступе, всего в трёх жалких шагах над ними. И впервые за всю эту адскую, выматывающую душу ночь между мной и этими голодными жёлтыми точками было нечто, что было твёрже простой темноты. То, что свет Арианы их жёг и слепил — это я уже знал точно на опыте: её удар в упор плавил песок в стекло, от живого огня они с визгом пятились, спасая шкуры. Но сейчас между нами не было никакого огня. Был только холодный мёртвый камень. И на него они категорически не шли. Как перед невидимой стеклянной стеной.

Только одна попробовала нарушить запрет. Девятая — та самая, голодная и дурная, что не прятала наглых глаз всю дорогу. Пока остальные восемь сидели неподвижными изваяниями, она осторожно подобралась к самой границе черты, вытянула шею и медленно поставила когтистую лапу на первый выступающий камень. Я увидел это в жутких деталях на очередном долгом свечении: её изломанная, уродливая тень, похожая на сгусток густой смолы, одна мощная лапа твёрдо стоит на камне, когти скребут породу, а остальное напряжённое, готовое к прыжку тело всё ещё остаётся в родном песке. Она постояла так пару долгих секунд. Дрогнула всем телом, словно от удара током. Потом поспешно сняла лапу, словно обжегшись о кипяток, и отступила обратно в рыхлый безопасный песок, к своим покорным сородичам. Не смогла переступить. Или не решилась бросить вызов древним правилам. Но она хотя бы пробовала — единственная из всей жуткой стаи в девять голов.

Это мне понравилось ещё меньше, чем само внезапное появление этой девятой. Восемь старых, опытных тварей не шли на черту, как нормальный лесной зверь не идёт в открытый огонь пожара — намертво, безоговорочно повинуясь всему своему звериному нутру, без единого вопроса. А эта молодая нагло подходила и щупала границу на прочность. Восьмерых намертво держала древняя привычка, закон этого проклятого места, которому местный зверь подчиняется, не спрашивая зачем; но эту, девятую, закон держал слабее её собственного жгучего голода. Раз попробовав и не умерев на месте, она обязательно попробует снова — и однажды тупой голод перевесит страх перед гладким камнем. Сколько у нас осталось времени до того рокового часа, когда это произойдёт, я не брался гадать. Ясно было только одно: времени у нас сильно меньше, чем хотелось бы.

— Что они вообще такое? — спросил я тихо, не оборачиваясь. Спросил не их, конечно, а Ариану. — Ты их видела в своей умной толстой книге. Говори, не тяни время.

Она отозвалась далеко не сразу — всё ещё согнувшись пополам, тяжело отдыхалась, крепко прижимая тонкие грязные руки к груди.

— Шакалы-эхо, — сказала она наконец. Произнесла это по-книжному ровно, без эмоций, словно зачитывала выдержку из старой храмовой хроники. — Так их звали у нас, в старом доме. Звери без своего собственного голоса, которые подло крадут и носят чужие. В книге писали, что они приходят только к тем, кто потерялся в темноте. Они долго слушают. Сначала забирают себе звук твоих шагов. Потом кашель. Потом неосторожные слова. Они выпивают голос человека капля за каплей, пока он не станет окончательно немым, а потом рвут его на куски, зовя его же голосом его отставших спутников во тьме. Я узнала их повадки ещё там, в первой котловине, когда увидела, как их глаза ходят парами в темноте. Только я тогда не верила, что они настоящие, из плоти и крови. Думала, просто дурной морок. Наваждение.

— Теперь верь. И плоть, и зубы, всё в наличии, можешь пощупать, — Я не отрывал настороженного взгляды от черты внизу. — Зато у них теперь есть имя. А с именованной тварью всегда немного проще жить — знаешь хоть, как грязно выругаться, когда будешь убивать. В твоей хронике не писали случайно, с какого перепугу они так до дрожи боятся простого голого камня?