— Дальше будет камень, — вдруг сказала Сандра на ходу. Она шла первой, чуть впереди моего правого плеча, её рука привычно и легко лежала на моём локте. — Слышу. Шаг по-другому отдаёт. Глуше и твёрже. Каменная гряда впереди. Воздух меняется, Марк, он бьётся о скалу.

— Далеко? — Я перехватил копьё поудобнее, пальцы свело болезненной судорогой от вечного напряжения.

— Не знаю. Близко. Шагов двести, может, все триста. — Короткая пауза, она вслушивалась в эхо от наших шагов, отражающееся от невидимой преграды, читая мир кожей. — Идёт под уклон вниз, потом резко забирает вверх. Каменная волна, Марк. Сплошной массив.

Камень — это хорошо и плохо одновременно. Камень — это долгожданная возможность прижаться спиной к надёжной стене, чтобы не получить клыки в затылок. На нём они не смогут легко выкопать яму под нашими ногами, на нём не остаётся видимых следов. И, может быть, там, на грубом, неровном камне скалы, они собьются с той своей идеально выверенной линейки, по которой привыкли кружить по ровному песку. Я прикинул этот расклад в долю короткого вдоха. Иначе оставалось торчать на песке в открытом поле и быть порванными на куски, когда у девятой окончательно сорвёт тормоза и она кинется. Выбирать не приходилось.

— Идём к нему, — сказал я, стараясь говорить так тихо, чтобы слышали только свои девчонки, одними губами. — Ускоряемся. Скоро будем там. Не растягиваться, держать строй плотно, плечо к плечу.

Но дуга во мраке всё равно это услышала. Они уловили не сами слова, разумеется, а само наше внезапное движение: сменился ритм ходьбы, мы прибавили шаг, песок под сапогами захрустел чаще и резче, и они мгновенно, как единая текучая волна, прибавили следом. Левые твари забрали фланг значительно быстрее, правые потекли в обход, на угол, грамотно беря нас в широкие, неотвратимые клещи. Я видел это сотни раз в собачьих стаях на пустырях за приютом, когда они загоняли крыс или слабых, хромых щенков. Они всегда так делали перед тем, как замкнуть смертельное кольцо спереди и сесть глухим заслоном на твоей дороге. Загнать добычу, отрезать путь и остановить, чтобы потом рвать жилы. Только теперь наша дорога вела к спасительной скалистой гряде, и я очень, очень не хотел, чтобы этот живой зубастый заслон лёг между нами и крутым подъёмом на камень.

Вышла гонка. Простая, тупая, звериная гонка на выживание, как в те самые паршивые дни в Лодене, когда злые старшие гнали нас по тёмным коридорам: кто первый добежит до спасительной стенки и прижмётся к ней спиной, того не зажмут в углу и не забьют до крови ради глупой забавы. Мы изо всех сил рвались к гряде, стирая ноги в кровь. Они бесшумно текли наперерез чёрными, текучими тенями, скользя над песком, чтобы встать живым забором раньше, чем мы коснёмся первого камня.

— Темп! — скомандовал я сквозь стиснутые зубы. — Держим! Сандра ведёт, я держу её за плечо, Ариана меня за ремень. Не отставать! Сандра, сколько до подъёма? Не ври только ради успокоения.

— Шагов сто. — Она прибавила скорость, насколько вообще смела бежать абсолютно слепая по незнакомой, изобилующей скрытыми ямами мёртвой земле. Её дыхание участилось, переходя в свист, грудь тяжело вздымалась. — Может, меньше. Земля уже уходит круто вниз.

Сто шагов. Это много. В темноте — это чудовищно много. Левая тройка тварей шла уже почти вровень с нами, параллельным курсом по флангу, и двигалась заметно быстрее, без усилий пожирая расстояние. Я отчаянно считал их глаза на каждой короткой вспышке бледной зарницы — девять, девять, никуда не делись, все в сборе — и держал это проклятое число в уме одним только отчаянным усилием воли. Вторая ночь без нормального сна жадно выедала мозг изнутри, превращая мысли в вязкий кисель, и цифры так и норовили разъехаться, расплыться под мысленной рукой, ускользнуть. Одно неверное движение, один мелкий сбой в счёте — и мы ляжем здесь навсегда, став просто ещё тремя новыми голосами в их жуткой коллекции.

— Камень! — крикнула Сандра. Её нога предательски скользнула на краю, комья песка полетели вниз. — Под уклон пошло. Марк, осторожно!

Мы буквально кубарем покатились вниз по длинной, крутой осыпи. Чёрный скрипучий песок поехал под пятками, как тяжёлая вода, увлекая нас за собой в провал. Моё верное копьё цеплялось древком за ноги, отчаянно мешая бежать, путая шаг. В сломанных рёбрах взрывалась белая искра ослепительной боли на каждом неровном, косом шаге вниз, я закусывал губу до солоноватой крови, чтобы не заорать в голос и не сбить дыхание. Я держал Сандру за плечо мёртвой, стальной хваткой, направляя её вес; Ариана держалась за мой поясной ремень сзади, и я физически чувствовал спиной, как третья отстаёт на полшага от усталости — её вес постоянно тянул меня назад, ремень больно врезался в живот, лишая воздуха.

Бежать вот так — втроём, скованными одной цепью животного страха, в абсолютной темноте, на ощупь — это не бежать. Это значит постоянно, бесконтрольно падать в одну сторону и чудом, в последний миг успевать переставить непослушные ноги под падающее тело. Сандра впереди не видела ничего, как не видела с самого рождения; она ловила изменчивый, коварный склон чуткой ступнёй и переносила вес тела раньше, чем я своим зрячим мозгом успевал понять, куда уходит предательский песок. Я доверял её слепой ступне больше, чем своим воспалённым, полным песка глазам. Я болтался под ней жалким довеском — битые рёбра, копьё-помеха, разбитое вчера колено, ноющее тупой, пульсирующей болью. Ариана замыкала наш отряд сзади — она одна и видела хоть что-то, жадно ловя редкие вспышки света на горизонте, но узнавала всё позже всех: её внимание намертво держали подступающие с боков твари, а не дорога под сапогами. Один слепой поводырь ведёт упряжку, один битый калека держит строй посередине, одна светоносная замыкает колонну и стережёт чужие голодные глаза. Хороша артель, ничего не скажешь. В Лодене за такую кривую бригаду десятника с позором гнали бы с работы в первый же день.

На очередной вспышке, осветившей склон тусклым мертвенным светом, я отчаянно глянул вбок. Левая тройка хищников вырвалась далеко вперёд. Они текли по песку легко, как масло по раскалённой сковороде, не оставляя следов. Они уже были там, в самом низу, у подножия вожделенной гряды, ровно между нами и спасительным каменным подъёмом, и плавно забирали поперёк нашего пути. Садились глухим заслоном грамотно, без суеты, со знанием дела. Мы не успевали. Расчёт был дрянной. Двадцать шагов до них, тридцать до спасительного твёрдого камня. И эти двадцать шагов они закрывали быстрее, чем мы успевали падать вниз. Ловушка захлопывалась.

— Не успеваем! — хрипло крикнул я, перекрикивая свист ветра в собственных ушах и стук крови в висках. — Ариана! Твой свет! Короткий. Прямо им в морду, бей!

— Близко не подниму, на бегу сорвётся из рук… — крикнула она в ответ, отчаянно задыхаясь, спотыкаясь на каждом шагу.

— Не надо строить круг! Толкни его! Один раз, как удар кулаком! Просто бей!

Она не стала спорить, не тратила драгоценное дыхание на ответ — она просто сделала. На полном, безумном бегу, не останавливаясь ни на долю секунды, вскинула свободные ладони и с чудовищной силой вытолкнула перед собой свой свет. Это был не ровный защитный щит, не мягкое свечение. Это был короткий, злой, невероятно плотный выброс влево, по широкой дуге, похожий на взрыв пороха. Чёрный песок под этой полосой белого света мгновенно вспыхнул искрами и потёк, как расплавленное стекло, источая вонь палёной пыли.

Левая тройка тварей отпрянула так резко, словно их с размаху ударило тяжёлым бревном в грудь. Все три разом, абсолютно беззвучно, не издав ни единого писка боли, метнулись назад, прочь от слепящего, жгучего огня, кувыркаясь в песке. Их идеальный смертоносный заслон мгновенно распался на куски, проход к гряде снова открылся, оставив лишь дымящийся след.

Ариана охнула за моей спиной — коротко, жалко, сквозь стиснутые до крошева зубы. Она выгребла этот спасительный свет с самого дна себя, оттуда, где доставать было уже совершенно нечем, где осталась только сухая пустота, боль и отчаяние. Её свет теперь стоил в десятки раз дороже, чем тогда, в первой просторной котловине; каждый поднятый огонёк она теперь берегла как последнюю каплю собственной крови, а этот выбросила на бегу, щедро, одним махом, спасая нас всех от неминуемых зубов. Я не обернулся. Оборачиваться было категорически некогда, нельзя было терять набранный ритм, да и помочь я ей ничем не мог при всём желании.