Одна вспышка. Вторая. Степь его не вернула. Ни на третьей зарнице, ни на седьмой. «Здесь» приходило исправно, раз за разом, упрямо стучась в уши, издеваясь. «Иду» отзывалось следом — наше, вчерашнее, уже выученное до тошнотворного блеска. А свежее, новое слово ухнуло в темноту, как тяжёлый камень в чёрную стоячую воду, и легло там на дно. Они его взяли — я это чувствовал кожей, знал точно по тому, как качнулись жёлтые глаза во мраке, как замерли их хищные тени. Но вернуть это слово прямо сейчас они не могли: им требовалось время, чтобы переварить его, чтобы их мёртвые глотки научились складывать этот новый звук. «Здесь» они взяли днём, отдали нам только ночью. Мой «Лоден» они отдадут завтра.

Где-то за моей спиной, в бездонной темноте, лежал теперь мой приют. Я подарил им его. Место, где я вырос, ел пустую баланду, дрался до кровавых соплей за кусок дырявого одеяла. Название, которое я ненавидел всем нутром, с его вечным запахом гнилой капусты, мокрой овечьей шерсти и едкого щелока, с его ледяными каменными полами по утрам, от которых ломило ступни. Место, которое всё равно было моим, потому что ничего другого у меня в этой жизни не было.

Нам, сиротам, не давали фамилий. Сирота с фамилией — это всегда чья-то претензия на наследство, на чью-то память, на кусок земли в реальности. Нам давали только имя приюта в качестве довеска к кличке, чтобы отличать одного нищего Марка от другого такого же. Лоден — дом паршивый, так себе старт для карьеры сновидца, ублюдочное место, зато своё собственное. И завтра это имя произнесёт пустое зубастое место, сидящее в темноте, и, скорее всего, моим же хриплым, простуженным голосом.

Я скормил этим тварям единственное своё имя. Отдал кусок своего прошлого за тактику. Сделка стоила того, несомненно, но во рту после этого остался едкий привкус старой ржавой жести и чего-то такого горького, от чего хотелось выть на эти бледные мёртвые звёзды.

Я непроизвольно провёл языком по треснувшей нижней губе и сразу пожалел об этом: на губе оказалась соль, скрипучий песок и свежая, запекшаяся коркой кровь. Отличная плата за умную проверку. В самом Лодене за такую дерьмовую сделку с неизвестным мне бы ещё и по затылку тяжёлой палкой добавили надзиратели, чтобы в следующий раз думалось быстрее.

— Зачем ты это сделал? — тяжело спросила Ариана за спиной. Голос у неё всё-таки дрогнул, совсем чуть-чуть, на одном слове, но в этой мёртвой тишине это прозвучало как выстрел в упор. — Ты же сам минуту назад сказал. Каждое слово отдаём. Мы их кормим. Зачем ты дал им ещё?

— Чтобы знать наверняка. Теперь я знаю. — Во рту было сухо и горько, язык неповоротливо ворочался, как деревянный кляп. — Они берут всё. Но возвращают не сразу. Им нужно переварить, привыкнуть к форме звука, обкатать его на клыках. И главное — они не умеют сказать того, чего ещё не взяли. Они не могут придумать ответ, Ариана. У них нет мозгов для беседы. Они просто зеркало.

Я повернул голову туда, где невидимо дышала Сандра, сливаясь с темнотой.

— А теперь слушайте меня внимательно. Обе молчите. Слова больше не роняем на землю. Что бы оно там ни говорило нашими голосами из темноты. Хоть плакать будет, хоть умолять, хоть звать на помощь. Молчите и не отвечайте. Если кто-то зовёт и вы не видите кто — это не я.

Зарница мигнула где-то далеко за невидимым горизонтом и погасла. На короткую, рваную щель времени мир стал резким, безжалостно чёрно-белым: чёрный как сажа песок, серые глубокие тени в ямах, восемь жёлтых точек по идеальной дуге, словно выверенных циркулем, и снова ничего. Слепота сомкнулась.

— Здесь, — опять позвало слева голосом Сандры, с её характерным выдохом перед первой буквой. — Иду, — покорно отозвалось дальше моим, хриплым, злым и уверенным.

Они играли с нами в кошки-мышки. Ловили нас в темноте на наживку из нас самих, забрасывали удочки двумя нашими родными голосами, и могли так развлекаться хоть до конца времён. Но ни одна из тварей не сказала ничего нового. Ни одна не ответила на мой «Лоден». Степь умела звать только тем, что подслушала, и была совершенно бессильна произнести то, чего не слышала.

— Поняла, — беззвучно выдохнула Сандра, её губы едва коснулись моего плеча в темноте. Она всегда понимала суть вещей с полуслова. Ей не нужно было разжёвывать тактику. — Живой ответит на новое слово. Мёртвое — только повторит старое, заученное.

— Правило пятое. Свежее, только из печи, горячее. — Голос у меня окончательно сел от сухости, превратившись в сиплый шёпот. — Мёртвое носит только старое. Хочешь узнать, кто перед тобой, живой напарник или тварь — спроси о новом. То, чего точно не было вчера.

— Михель бы обязательно запомнил это правило, — тихо сказала Сандра, и в её шёпоте скользнула бледная тень улыбки. Ироничной, горькой улыбки выжившего. — Такие короткие штуки очень удобно держать в голове, когда бежишь, чтобы не сойти с ума.

— Да. Только за это удобство мы опять заплатили драгоценным сном. Третий раз за двое суток мы не спим.

— Они все дорогие, твои правила, Марк. Дешёвых тут не выдают, не та лавка. — Она нашла в темноте мою свободную левую руку, стиснула её ледяными, мозолистыми пальцами. Хватка у неё была железная, крепкая, уверенная. — Зато они пока работают. И мы пока дышим.

Ждать спасительного рассвета не было ни малейшего смысла: в этой области вообще не светает. Здесь всегда царит ночь, всегда под ногами скрипит чёрный песок, и всегда кто-то голодный дышит тебе в затылок. И пересидеть их на месте мы тоже не могли — они умели ждать гораздо дольше, чем у нас держалась вода в помятых походных флягах.

Я отстегнул флягу от ремня. Металл глухо звякнул, но теперь это уже не имело значения, мы и так светились для них, как фонари на площади. Вес фляги совершенно не радовал. Я отмерил по два глотка перед выходом — каждому. Строго по два. Первый глоток — чтобы смочить потрескавшееся горло, смыть песок с зубов, просто чтобы снова иметь возможность глотать. Второй глоток — чтобы проглотить и дать телу обманчивое чувство влаги, пустить каплю жизни по пересохшим жилам. Норма была четыре глотка. Норма была тогда, когда фляга была полнее, и когда мы ещё наивно надеялись найти выход к вратам быстро и без потерь. Шесть жалких глотков осталось на троих после этого роскошного завтрака смертников. Шесть глотков тёплой, отдающей ржавым железом воды и девять пар жёлтых глаз вокруг — вот и вся наша убогая арифметика на это бесконечное «утро». Больше считать было нечего.

Девятой в этой стае стала та самая тварь, что пришла на третьей вспышке зарницы. И вела она себя совершенно иначе. Держалась отдельно от ровного, дисциплинированного строя, словно изгой или молодой щенок, которому не терпится вцепиться в горло.

Восемь старых тварей сидели по дуге идеально ровно, выдерживая свою сотню шагов, и не лезли ближе, словно привязанные невидимыми прочными нитями к колышкам. Девятая же постоянно подавалась вперёд, нарушая границу. На каждой новой короткой вспышке я ловил её тёмный силуэт отдельно от прочих. Она стояла шагах в семидесяти, нагло ломая линейку, и глаз не прикрывала. Остальные гасили свои жёлтые точки по очереди, умно, с расчётом, чтобы сбить мне счёт и заставить нервничать; эта горела в открытую, двумя немигающими жёлтыми фонарями, и держала их нацеленными прямо на нас, как стволы ружей.

Голодная, прикинул я, вытирая мокрые губы тыльной стороной грязной ладони. Молодая и дурная. Пришла на чужой зов последней, к самому шапочному разбору, когда мясо уже поделено, и теперь боялась, что старшие сожрут всё сладкое, а ей не достанется ничего, кроме сухих берцовых костей и кусков рваной куртки.

И мне это поведение не понравилось больше всего остального. Терпеливого врага я за эти бесконечные два дня уже выучил наизусть. Я знал его размеренный ритм. Знал, как он ставит бесшумные лапы, как ждёт, как трусливо отступает от живого света, соблюдая свои жуткие законы. А вот молодого, голодного врага я не знал. Голод ломает все правила, даже звериные. Голод заставляет совершать смертельные ошибки, прыгать раньше времени на верную смерть. И если она не выдержит и прыгнет, остальные восемь не останутся сидеть на месте зрителями. Они рванут за ней следом из первобытного стадного инстинкта, чтобы не упустить свою долю. И тогда нас просто сметут, растопчут в кровавую кашу.