— Не ты сейчас сказала «здесь», — выдохнул я ей прямо в ухо, едва шевеля губами. Сухой воздух царапал горло на каждом слове, как наждачная бумага. — Левее. Тридцать шагов. Там кто-то сидит.

Она перестала дышать. Просто обрубила вдох на половине. Слушала степь. Я тоже слушал, но для меня там была только сплошная тяжёлая вата мрака, изредка прошиваемая сухим, мёртвым ветром. Этот ветер нёс с собой мелкую колкую пыль, которая забивалась в нос и резала глаза.

— Я молчала, — сказала она ровно, не дрогнув ни одной жилкой на лице. Её шёпот был как шелест осыпающегося песка. — Марк, я спала и молчала. Это не я.

— Знаю. — Я и правда знал. Её кровь билась ровно под моими пальцами, моё колено чувствовало её тепло. Хуже было то, что знал и тот, кто звал из темноты. Тот, кто сидел там и ждал, пока мы купимся на приманку. — Оно дышит, Сандра. Оно, чтоб его, вдыхает перед словом. Выдаёт твоё «здесь», с твоим точным вдохом. До последней ноты твоим.

Долгая, вязкая пауза. Темнота словно навалилась на плечи каменной плитой, выдавливая остатки воздуха из лёгких. В этом мраке я не видел её лица, и, честно говоря, хорошо, что не видел. Мне вполне хватало того, как каменно напряглась её спина под курткой, как окаменели её плечи.

— Они слушали меня весь отход, — сказала она наконец. Без слёз, без оправданий, просто взвешивая то, что мы поняли, на невидимых весах. Голос сухой, пустой, словно выжженный изнутри. — Я ставила это слово. С вдохом. Каждый раз, когда мы шли через туман и теряли друг друга. Чтобы вы знали, что я иду, что живая. Я их и научила. Сама отдала.

— Ты дала им слово. И только. — Винить тут было совершенно некого, а она уже начала грызть себя изнутри, я слышал это по едва уловимому надрыву в её дыхании. — Брось. Они и так берут всё, что не прибито гвоздями. Молчала бы — взяли бы что другое. Твой шаг. Твой кашель. Лязг пряжки. В этом месте утаить ничего нельзя, оно вытягивает из тебя жизнь по капле.

Я осторожно потянулся свободной рукой вправо, нащупал в темноте плечо Арианы и тронул дважды. Она проснулась иначе — с коротким, жадным вдохом испуганного человека. Живым вдохом. И мне на жалкую долю удара сердца полегчало от одного этого звука, от того, что рядом со мной дышит живой человек, хотя я только что на собственной шкуре выучил, какую смертельную цену этот звук имеет в Песках. Пальцы Арианы сразу метнулись к груди, легли на узелок её куртки, туда, где она прятала свой огонь. Не зажгла свет. Значит, соображала. Паника отменяется, работаем с тем дерьмом, которое нам сдали.

— Сколько их? — спросил я Сандру, касаясь её локтя. — По воздуху. По песку.

Очередная пауза. Она считала. Слепая девчонка сидела на промёрзлой земле, слушала великую пустоту, которая готовилась нас сожрать, и хладнокровно разбирала эту пустоту по частям.

— Восемь, — сказала Ариана раньше Сандры. У светоносной из старых домов чутьё работало иначе, она ловила то, что не улавливал слух слепой, чувствуя их присутствие как липкую паутину на лице. — Было семь вечером, когда мы встали на привал. Одна новая, справа. Пришла совсем недавно.

Восемь. Я мысленно выругался, длинно, забористо и грязно. За ночь, пока мы спали по очереди, пока берегли жалкие крохи тепла и прятали лица от ледяного ветра, степь привела к нам ещё одну тварь. Привела на наши обронённые голоса, на звон стали о камень, на запах пота, застарелой крови и свежего страха. На сладкий запах живого мяса. Они не спешили. Они вообще никогда не спешат, им некуда опаздывать, в их распоряжении вся вечность этой области. Сели вокруг ровным плотным кольцом, дождались, пока мы окончательно вымотаемся, и тихо прибавили к этому кольцу оцепления ещё пару жёлтых глаз.

— Здесь, — снова сказала темнота. Опять слева, но на этот раз гораздо ближе. Шагов двадцать. Голос Сандры звучал пугающе безупречно, в нём была та же самая глухая усталость, что и у настоящей Сандры.

И, выдержав паузу — такую же, какую делали мы сами там, в долине, — степь добавила другим, более низким голосом:

— Иду.

Я дёрнулся так, что треснувшие рёбра едва не пробили мне лёгкое изнутри. Боль полыхнула белыми слепящими искрами. Это был мой собственный голос. Моё хриплое, севшее от жажды, злое «иду» — то самое, которым я покорно отзывался Сандре в кромешной темноте на её зов. Наша старая надёжная связка: она зовёт вслепую, щупая дорогу, я отвечаю, подтверждая, что не отстал, оба знают, что живы, и мы шагаем дальше во мрак. Степь подобрала и его тоже. Слизала с чёрного песка, как драгоценную пролитую воду.

Теперь у этой чёртовой пустоты была вся наша перекличка от начала и до конца, обе половины, и его, и её. Твари могли разыграть нас перед нами же — сколько угодно раз, до полного сумасшествия, любым из двух голосов, с паузами ровно там, где мы сами их ставили. Идеальное кукольное представление. Жаль, зрителей вот-вот сожрут.

— Это ты говорил, — сказала Ариана. Утвердительно. От её шёпота веяло холодом склепа.

— Я. Сегодня ночью. Когда мы спускались в котловину и чёртов ветер глушил шаги.

— Больше не говори. Ничего.

— Поздно. — Я вглядывался в непроницаемую темноту, туда, где вспыхивали и гасли, как болотные гнилушки, тусклые жёлтые точки. Без спешки. Без суеты. — Они уже всё взяли. Берут всё, что мы скажем вслух, любую брошенную кость. Сказал один раз — и оно вернётся к тебе из темноты их зубастой пастью. Мы их сами кормим. Каждым словом. Каждым вдохом.

Я сжал свободную ладонь, покоящуюся на земле, и услышал, как под кожей неприятно хрустнули острые крупинки чёрного песка. Глухая, бессильная злость поднималась от живота к пересохшему горлу, горячая, вязкая и абсолютно бесполезная.

И тут мы упёрлись в глухую стену. Вдох уже не был паролем: они выучили вдох, украли его. Слово тоже пропало: «здесь» и «иду» стали общим достоянием, их уже нельзя было использовать, чтобы позвать своих. Голос вообще не годился как примета. Они носили наши голоса легко и свободно, как мы носим чужие куртки с чужого плеча. Чем теперь, в этом мраке, отличить живого напарника от пустого места, которое говорит твоим хрипом, дышит твоим надорванным лёгким и зовёт тебя словом, которое ты сам имел глупость обронить час назад?

Я начал лихорадочно перебирать в уме всё, что мы успели про них понять. Только то, что я видел сам. Держат дистанцию ровно, как по натянутой верёвке. Помнят до дюйма, докуда бьёт живой свет Арианы, и не суются за эту грань, предпочитая сидеть во мраке. Ждут куда терпеливее нас — у них впереди целая вечность безвременья, а у нас только пересохшие наполовину фляги и пара дней до того, как ноги окончательно откажут. Носят чужие голоса — слово в слово, с той же болью, с той же слабой надеждой.

Стоп. Слово в слово.

В голове что-то звонко щёлкнуло. Они носят то, что слышали. Только то, что слышали своими ушами, и только целиком, целым куском. Тот голос-ловушка в целине, на который мы едва не купились днём, кричал «здесь люди» одной и той же надтреснутой интонацией, ломаясь на одном и том же слоге. Он кричал так потому, что вырвал этот предсмертный вопль однажды у кого-то живого, аристократа или простолюдина, и с тех пор повторял его по кругу, как сломанную музыкальную шкатулку, ничего не прибавив и не убавив. Они не сочиняли. Они не отвечали на прямые вопросы. Они не составляли новые речи. Мёртвая вещь не скажет того, чего при ней никогда не говорили. У неё нет ума, чтобы связать слова воедино. Только эхо. Глупое, жадное, звериное эхо.

Я решил проверить эту догадку. Эта проверка стоила мне ещё одного слова, ещё одного куска моей личной жизни, отданного на съедение степи, но платить было нужно. В областях за любое знание платят плотью или душой, и лучше расплатиться словом, чем кишками на песке.

— Лоден, — сказал я негромко в темноту перед собой. Просто одно короткое слово.

Имя моего приюта. Слово, которого здесь, на чёрном песке, не звучало ни единого разу — ни от меня, ни от Сандры, вообще никогда за всю долгую дорогу от самых врат. Сказал — и стал считать нечастые сполохи бледных зарниц над мёртвым горизонтом.