Я держал резец двумя руками в бьющейся, рвущейся, немой туше, а она с неистовой силой молотила мощными лапами по стенам. Она выгибалась дугой, ломая себе позвонки в тесноте, била меня всем боком о неровности глиняной стены лаза так, что у меня искры из глаз посыпались, а рёбра жалобно затрещали.

И ни звука из пасти. Только сухой, бешеный шорох глины под скребущими когтями. Только глухие, тяжёлые удары моего тела о камень. Да моё собственное, хриплое рычание сквозь намертво стиснутые зубы — я рычал, как зверь, срывая горло, потому что иначе было не выдержать.

Я провернул резец. Прямо там, внутри её пробитого черепа. С жестоким, сочным хрустом. Загнал лезвие ещё глубже, по самую рукоять.

Что-то под ним наконец лопнуло. Подалось с влажным треском.

Тварь дёрнулась в последний раз — резко, судорожно, словно от удара молнии. И внезапно обмякла. Вся её тяжесть мертво навалилась на костяное лезвие, отдавив мне руку.

И она начала сыпаться.

Я почувствовал это руками раньше, чем мозг успел понять, что происходит. Туша под моим резцом — огромная, плотная, бьющаяся в агонии ещё долю секунды назад — вдруг начала стремительно терять вес. Она поплыла. Контуры её размылись, провалились. Она оседала, превращаясь во что-то иное.

Она потекла сквозь мои сжатые пальцы.

Чёрный песок.

Сухой, мелкий, неестественно тёплый песок. Он струился, сеялся мимо лезвия резца, тихо шуршал, падая на глиняные черепки. Он тёк по тёсаным стенам вниз, в глубину лаза, словно вода из решета. Оскаленная морда, пробитая голова, мощный хребет, когтистые лапы — всё это оползало, оседало, рассыпалось на моих глазах прямо во тьме. В горсть. В две горсти. В шуршащую, сухую струйку.

В ничто.

Последними гасли её глаза. Точнее, тот единственный уцелевший жёлтый огонёк в непроглядной темноте. Он потускнел, налился мутным ржавым цветом, мигнул — и померк навсегда.

Там, где только что билась, пытаясь меня сожрать, огромная тварь, осталась лишь небольшая горка чёрного песка в узком горле лаза, прямо у меня под дрожащими коленями. И тишина. Обычная, гулкая, пустая тишина каменной норы. Без единого жёлтого пятна в ней.

Я сидел на корточках, тяжело, со свистом втягивая пыльный воздух, и не мог заставить себя разжать сведённые судорогой пальцы.

— Марк! — Голос Сандры ударил сверху, ломкий, сорванный от страха. В нём больше не было командирской стали. — Тихо стало! Совсем тихо! Что с тобой?!

Я попытался сглотнуть. В горле словно наждаком прошлись.

— Жив.

Слово вышло жалким, сухим сипом. Я откашлялся, сплюнул тягучую слюну, отчётливо отдающую медью, и повторил громче. Правое предплечье горело так, что темнота перед глазами шла красными волнами, а к горлу подкатывала тошнота.

— Жив я. Она рассыпалась. Её нет. Совсем нет, Сандра.

Я сказал это вслух, но сам поверил в свои слова не сразу. В узком горле лаза всё ещё густо воняло потревоженной вековой пылью, мокрой глиной и моей собственной свежей кровью. Черепки у меня под коленями перестали шевелиться, не было слышно ни скрежета когтей, ни ударов лап. Я поводил перед собой левой рукой — пустота. Ни когтя. Ни острых зубов. Ни жёсткой шерсти.

Только моя раненая рука ровно, в такт пульсу, стучала болью, и этот назойливый стук был сейчас самым живым и прекрасным звуком во всём мире.

Сверху, из зала, донёсся долгий, прерывистый, рваный выдох. Ариана. Глухое деревянное древко тихо стукнуло о каменный пол: она наконец опустила копьё, которым так и не пришлось никого ударить. Ей досталось своё испытание, и я не уверен, что хотел бы поменяться с ней местами. Стоять в абсолютной, глухой темноте с чужим, тяжёлым железом в руках. Стоять и просто слушать, как где-то внизу, под твоими ногами, кто-то из своих насмерть дерётся с тем, кого ты даже не можешь увидеть. Не знаешь, чем помочь, не знаешь, когда из дыры полезет смерть. Не знаю, что хуже — биться насмерть вслепую, захлёбываясь болью, или вот так вслепую стоять и ждать чужого исхода.

— Сандра, — сказал я хрипло, обращаясь в невидимый свод лаза. — Ты вела её всю. От первого шага до последнего удара. Считай, ты её и убила. Я только руку приложил.

Она помолчала секунду.

— Глину я слышала, — отозвалась она наконец. Голос её всё ещё слегка дрожал. — Глину и черепки. Не её.

Она не стала принимать благодарность или рисоваться. Просто назвала вещи своими именами. Но в интонации, в том, как выпрямился, окреп её голос, я услышал то, что мне было нужно, и мне этого хватило с головой.

Я сидел в тесной норе, утопая в чёрном песке по самое колено, и тупо не верил собственным рукам. Тварь, которая неутомимо гнала нас через всю проклятую степь. Тварь, которая была достаточно умна, чтобы выучить наши вдохи, подстроиться под нас и украсть наши слова, чтобы выманить в темноту. Эта самая хитрая тварь только что кончилась под дешёвым костяным резцом какого-то безымянного мертвеца. Кончилась от моей руки. От руки парня, который ещё недавно обычную палку-то толком держать не умел, не то что оружие.

Первая. Она была первая из них, у кого не стало ни этих жутких жёлтых глаз, ни обманчивого голоса, ни твёрдого песка под пружинящими лапами. И всё потому, что она сама и была этим песком. Вся, целиком, от загривка до самого чёрного, неживого нутра.

Резец мертвеца я так и продолжал судорожно сжимать в кулаке. Он был скользкий, мокрый от моей горячей крови, липкий, совершенно чужой. Прежний жилец этой могилы резал им мягкий камень, выцарапывая чёрточки, чтобы не сбиться со счёта своих угасающих дней, ведя безнадёжный календарь. Я тем же самым тупым куском кости резал саму тварь степи, чтобы нас сегодня осталось трое, а не горстка обглоданных костей.

Но радоваться было рано. Рано и откровенно глупо. И я это прекрасно знал, чувствуя, как холодеет липкий пот на спине.

Снаружи, там, у подножия нашей каменной гряды, на холодном песке сидели ещё девять. Девять таких же бесшумных убийц. Только те были постарше, покрупнее и, что самое паршивое, сильно поумнее. Они не полезли следом на голый камень. Они не сунулись в тесную неизвестную нору, где теряли своё главное преимущество — скорость и стайность.

Эту я взял только потому, что она была молодая, ведомая голодом и собственной дуростью. Она перешагнула ту невидимую черту, за которую старшие благоразумно не лезут. Сунулась в чужую тесноту, понадеявшись на лёгкую добычу, — и поплатилась за это, рассыпавшись прахом под моим коленом.

Девять оставшихся глупыми не были. Это был непреложный факт.

Итог был дрянной. Я убил одну тварь из десяти. Всего одну. И при этом распорол себе правую рабочую руку так глубоко, что лезвие скребнуло по кости. Если дальше местная арифметика пойдёт по такому же счёту, нас просто не хватит на их число. У нас закончится кровь раньше, чем у них закончатся шакалы. А ждать они умеют. О, эта проклятая степь научила их ждать. Это они наглядно доказали, сидя идеальной, терпеливой дугой под грядой, не делая лишних движений, пока глупое эхо упрямо считало за мертвеца его чужие зарубки, пытаясь их обмануть.

— Марк, вылезай. — Голос Сандры сверху нарушил мои мрачные размышления. Она снова начала нервничать. — Не сиди там один.

— Иду.

Я сунул окровавленный резец за пояс. Перевёл дух, морщась от резкой, простреливающей боли, и затем плотно, со всей оставшейся дури зажал рваное правое предплечье здоровой левой ладонью.

Кровь пошла толчками, горячая, густая, просачиваясь между непослушными пальцами. Рукав куртки давно намок, отяжелел и противно лип к коже, стягивая движения. Перетянуть рану было решительно нечем — все подходящие тряпки и подолы ушли ещё вчера на тугую перевязку моей левой кисти. Я сам себя оставил без бинтов. Доберусь до девочек, пусть рвут на себе одежду, режут рубашки, перематывают как знают. Пока нужно было просто зажать разодранное мясо покрепче, стиснуть зубы и терпеть. Терпеть, не впервой.

Я начал медленно, неловко подниматься. Полез наверх, цепляясь локтями, здоровыми коленями, подбородком — к девочкам, к свету, которого там, наверху, на самом деле не было, но где было хотя бы их присутствие. И в абсолютной темноте, потеряв на секунду равновесие, я машинально опёрся ладонью на то, что осталось от убитой мной твари.