Резец глухо чиркнул по чему-то твёрдому. Звук был мерзкий, словно гвоздём по стеклу. Кость? Жёсткая шкура? Я не понял. Лезвие мертвеца скрежетнуло, не найдя податливой плоти, и бессильно съехало в пустоту.

Промах.

Я потерял равновесие всего на долю секунды, завалился вперёд, и этого с лихвой хватило. Тварь мгновенно крутнулась в тесноте — насколько ей вообще позволял этот узкий, давящий на плечи лаз, — и зубы её безошибочно нашли меня во мраке.

Удар был такой дикой силы, что меня отшвырнуло бы к противоположной стене, не будь мы и так намертво зажаты в каменной трубе. Боль вышибла дух. Рвануло правое предплечье, чуть выше запястья. Ощущение было такое, будто мне в мясо с размаху вбили раскалённый, зазубренный кусок железа, а потом с хрустом провернули его внутри, наматывая сухожилия.

Горячо. Длинно. Глубоко, до самой кости.

Я заорал. Заорал дурниной, не сдерживаясь, хрипло, надрывая глотку. Заорал за себя, потому что терпеть это молча — привилегия каменных статуй, а боль была ослепляющей, вышибающей все связные мысли, превращающей мир в одну сплошную красную вспышку. И заорал за неё, за эту тварь, которой нечем было кричать, но которая неутомимо рвала меня на куски в абсолютном, издевательском, гробовом молчании.

Но резец я не выпустил. И руку не отдёрнул. Кажется, жажда жить у меня сработала в обратную сторону.

Кровь хлынула из раны сразу, обильно, заливая ладонь горячим, липким потоком. Рукоять костяного инструмента мгновенно стала мокрой и скользкой, норовила вырваться, выскользнуть из непослушных пальцев. Я стиснул зубы так, что они заскрипели, прижал локоть изо всех сил к боку, фиксируя сустав, и сжал резец с такой бешеной силой, что собственные ногти глубоко впились в ладонь сквозь чужую и свою кровь. Правую терять было нельзя. Никак. Без правой руки я здесь просто кусок парного мяса на разделочной доске. Левой, располосованной для приманки, я только мешал сам себе, нелепо дёргая ею в темноте.

— Назад, Марк, назад, она над тобой! — кричала Сандра.

В её голосе впервые по-настоящему забилась неприкрытая, злая паника, и этот срыв пугал меня гораздо больше клыков, намертво застрявших в моей руке.

Я вжался в неровный пол лаза, до крови царапая щёку о каменную крошку. Прямо над моим выгнутым хребтом тяжело и плотно свистнуло. Воздух разрезало пополам — тварь хапнула страшную пустоту ровно там, где долю секунды назад была моя беззащитная шея. Холодный пот прошиб меня от затылка до самой поясницы, смешиваясь с каменной пылью.

Промахнулась и она. В этой проклятой тесноте мы оба били вслепую, как два калеки в подвале. Я тыкал коротким резцом в плотную темноту её глаз, пытаясь нащупать уязвимое место. Она рвала меня, запертая в темноте чужого, старого камня, который путал ей длинные лапы, мешал развернуться во всю дурь и, самое главное, крал её единственное оружие — её беззвучность.

И тут Сандра повела бой.

Иначе я сказать не могу. Я услышал, как она там, наверху, сделала один глубокий, судорожный вдох. И всё стало иначе. Она перестала бояться вслух. Страх никуда не ушёл, я спиной чувствовал её ужас, но она затолкала его куда-то глубоко внутрь себя, задавила железной волей. Голос её внезапно отвердел, выровнялся, потерял все ломкие, истеричные бабьи нотки. Он пошёл короткими, рублеными, немыслимо точными толчками.

Так она уже вела меня однажды — на колодезном дворе, когда мы вышли на ту страшную матку. Тот же мёртвый тон. Та же жуткая, холодная точность слепого человека, который видит мир иначе, правильнее нас.

«Замерла. Левее тебя, низко. Пошла, пошла! Сверху бьёт — пригнись!»

Она бросала слова, как камни, а я ловил их и превращал в движения. Мозг отключился, оставив только голые, горящие огнём мышцы и слух. Я гнулся, вжимался в камни, пятился назад, сдирая локти и колени до мяса. Я подставлял невидимому, дышащему смертью зверю рваную, кровоточащую правую руку вместо шеи и живота. Я слушал Сандру, впитывал каждый её звук.

А Сандра слушала саму глину.

Слепая, хрупкая девчонка вела зрячего парня за беззвучным, мёртвым зверем по битым черепкам в кромешной тьме. В эти минуты, растянувшиеся в бесконечную пытку, она была тем единственным стержнем, на ком всё держалось. Я дрался её ушами. Мои собственные глаза были куском бесполезного студня. Без её команд я бы давно, ещё три удара сердца назад, стал растерзанным куском мяса в чужой норе.

Зубы лязгнули с мерзким, сухим стуком у самого моего левого плеча, обдав щёку могильным сквозняком. Я с глухим мычанием ткнул резцом в ответ — и снова мимо. Костяное острие с чавканьем увязло в глиняной стене. Я рванул его на себя, едва не вывернув кисть, сдирая кожу с костяшек.

Тварь напирала. Медленно, неотвратимо, как оползень. Она теснила меня всё глубже и глубже в кишку лаза, туда, где я уже не знал прохода, где стены смыкались всё плотнее и плотнее. Ещё немного — шаг, два, три, — и она загонит меня в глухой каменный тупик. Прижмёт к холодной стене и там добьёт. Спокойно, без суеты, как скот на бойне.

Пятиться было почти некуда. Задница уже чиркала по сужающимся сводам. Ловушка почти захлопнулась.

Оставалось одно. Единственное, что я мог сейчас сделать в этой темноте. Ждать.

И я ждал. Перестал отползать, сжался в тугой, кровоточащий комок, пряча голову за плечами, и замер, до хруста стиснув резец.

И дождался.

Наверху, в широком зале, где прятались девочки, каменный потолок вдруг мигнул.

Это был не ровный свет. Так, жалкий, умирающий отсвет. Призрак света. Снаружи, где-то далеко-далеко за скалистой грядой, в отравленном небе степи ударила зарница. Бесшумная, далёкая вспышка. Её слабый, бледный отблеск скатился в чёрную дыру провала над нами, мазнул по неровным стенам зала, скользнул в узкое устье моего лаза и на один-единственный, бесконечно долгий счёт упал твари прямо на морду.

И я увидел её.

Впервые за весь этот липкий кошмар я увидел то, с чем дерусь. Узкая, вытянутая голова, неестественно втиснутая в тёсаное горло прохода. Жёсткая, торчащая клочьями шерсть, похожая на проволоку. Плотно прижатые к угловатому черепу уши. Чёрный провал оскала, лишённый слюны. И над этим страшным оскалом — два глаза.

Жёлтые. Невыносимо, больно жёлтые.

И в ближнем ко мне глазу дрожал, отражаясь, тот самый слабый отблеск далёкой, спасительной зарницы.

Я увидел этот глаз слишком ясно, с пугающей, тошнотворной резкостью. Он был мокрый. Живой на этой мёртвой морде. Ярко-жёлтая радужка с узкой, пульсирующей чёрной щелью зрачка поперёк. Он находился всего в двух коротких локтях от моего потного лица.

Один счёт. Удар сердца. Вдох. Потом этот жалкий отблеск умрёт, сожрётся тьмой, снова станет черно, как в желудке, и второго такого роскошного подарка скупая степь мне не даст.

Я зачерпнул левой, изрезанной рукой горсть каменного крошева с пола — прямо с пылью, с острыми краями черепков, со своей собственной кровью — и швырнул эту грязную смесь твари прямо в оскаленную морду.

И ударил резцом в глаз.

Песок и кровь ударили тварь. Жёсткий оскал на секунду сбился, исказился. Тварь рефлекторно мотнула головой — буквально на волос, на жалкие полвершка уклоняясь от летящего мусора.

Но мне этого волоса хватило с лихвой.

Костяной резец с влажным, хлюпающим, омерзительным звуком вошёл во что-то мокрое и подавшееся. Прямо в центр жёлтого круга.

Я не остановился. Я налёг на скользкую рукоять. Всем своим весом, всем левым боком, всей искалеченной, дрожащей правой рукой, всей накопившейся, звериной злостью за порванное мясо, за страх девочек, за эту могильную нору. Я давил до сухого хруста, до глухого упора, ломая кость. Давил туда, глубоко, где за этим лопнувшим глазом сидело то непонятное, чужое, чем эта мёртвая тварь была жива.

Она рванулась.

Это был не бросок, это была чистая, незамутнённая агония. И она была абсолютно беззвучной. Твари нечем было закричать — у неё не было голоса, не было нашего дыхания. И от этой гробовой тишины её предсмертные конвульсии казались страшнее любого, самого дикого вопля.