Огромное, уходящее высоко во тьму пространство. Под колоссальным каменным куполом, в шесть бесконечных рядов, стояли койки. Четыреста коек. Белых, узких, как пеналы, с широкими кожаными ремнями поперек жестких матрасов. Над каждым изголовьем тускло горел синий газовый ночник, и этот мертвенно-синий свет ложился на идеально накрахмаленные простыни ровными, жуткими пятнами. По проходам между рядами, звонко чеканя шаг подкованными сапогами, ходили смотрители Стражи. Серые глухие мундиры, застегнутые на все пуговицы до самого кадыка, непроницаемые, каменные казенные лица, у каждого на широком поясе — склянка темного стекла в чехле и массивные часы на серебряной цепочке.

Красиво, наверное. Торжественно. Если стоять тут сбоку, в безопасности, смотреть на эту идеальную геометрию и не знать, сколько именно коек из этих четырехсот отсюда выносят на третье утро вместе с содержимым.

Меня отвели и уложили в четвертом ряду. Слева от меня сопел Пит. Без своего драгоценного сала он выглядел так жалко, будто осиротел во второй раз, и сейчас этот второй раз бил по нему куда сильнее, чем первый за всю его недолгую жизнь. Справа, через один узкий проход и койку, лежала Сандра. Теплый платок у нее забрали еще в раздевалке, и без платка она оказалась стриженная совсем коротко, под машинку, по-казенному сиротски. Торчали уши. Ариану Сольвей и ее саквояж увели куда-то далеко в другой ряд — детей благородных домов укладывали отдельно от нас, хоть бы они и были сто раз опальными и лишенными наследства.

В самом первом ряду, на почетном месте прямо под железными мостками надзирателей, я без труда разглядел Эрика Норда. Наследник лежал на спине идеально ровно, вытянув ноги. Руки он сложил поверх расстегнутых пока ремней, и смотрел в высокий темный свод купола с таким высокомерно-спокойным лицом, будто лежал не перед смертельным вводом, а ждал на красной ковровой дорожке вручения давно заслуженной награды. Еще бы. Шесть поколений дара в крови. Для него по ту сторону всё было давно посчитано, взвешено, куплено и обещано. Ему там расстелят перины.

И тут, словно почуяв мой тяжелый взгляд затылком, Эрик лениво повернул голову. Скользнул светлыми глазами по нашим серым рядам — по стриженым затылкам, по чумазым лицам, по мне. Я внутренне подобрался, ожидая привычного: насмешки, презрительной гримасы, хоть чего-то человеческого. На чужую злость у меня всегда был готов жесткий ответ — в приюте этому учат раньше, чем ходить. Но в его прозрачных, чистых глазах не было ни злости, ни насмешки. Вообще ничего. Он смотрел на меня ровно так, как смотрят на пустую койку, на трещину в побелке, на грязь под ногтем: скользнул взглядом и отвел, потому что задержаться было не на чем. Я не был для него ни врагом, ни даже добычей. Я был мебелью. Пылью. И вот это спокойное, сытое ничто в чужих глазах обожгло меня сильнее любой звонкой оплеухи. Впервые в жизни мне до зуда в стиснутых кулаках захотелось дотянуться и врезать по чужому холеному лицу — просто за то, что оно такое чистое и непрошибаемо спокойное.

Я стиснул зубы так, что скрипнуло, и отвернулся. У зависти на редкость скверная привычка: начнешь приглядываться к чужому спокойствию и богатству — закончишь тем, что захлебнешься собственным липким страхом. Нельзя отвлекаться. Но обиду я запомнил. Обиды я всегда запоминал крепко, выбивая их на подкорке — это было единственное богатство, которое в приюте никто не мог у меня отнять.

По дороге к своей койке я успел найти глазами своих. Двое погодков с приютской кухни лежали далеко в шестом ряду, бледные до зеленоватого оттенка в этом мертвенно-синем свете ночников. Я поймал их испуганный взгляд и показал кулак с поднятым большим пальцем. Держитесь, мол. Старший кухонный сглотнул, кивнул и попытался повторить жест, но рука у него так отчаянно дрожала, что вышло что-то среднее между солдатским приветствием и судорожным прощанием. Девятеро нас тут было, лоденских приютских. Считая меня. Брам сказал: девятерых привез, девятерых и заберет. Я решил ему поверить. Бесплатно же. А вера — штука такая, иногда и впрямь держит лучше ремней.

Пришли смотрители. Ремни затянули жестко, без сантиментов: один широкий поперек груди, второй намертво фиксировал ноги выше колен. Объяснение у них на всё было казенное, гладкое, заученное: чтобы тело не расшиблось о железную спинку, если во сне вдруг сильно дернется. Я проверил грудной ремень, набрав полные легкие воздуха на вдохе — туго. Два пальца не подсунуть. Кожа заскрипела. Требование «лежать спокойно» в этих ремнях выходило выполнить ровно наполовину: лежать получалось отлично. Спокойно — не очень. Руки, оставленные свободными, сами нервно искали, за что бы уцепиться, и находили только жесткую казенную простыню, которую я бездумно комкал влажными пальцами.

— Марк, — донесся слева сдавленный, дрожащий шепот Пита с соседней койки. Он боялся говорить громко, косясь на смотрителей. — А правда… слушай, а правда, что если там помрешь, то и тут уже не проснешься?

— Правда, — ответил я, не поворачивая головы. Врать перед вводом — плохая примета.

— А правда, что этим… наследникам богатеньким… им туда слуг с собой в сон дают? Чтобы защищали?

— Врут, — отрезал я, глядя в купол. — Туда все идут голые, Пит. Что на тебе есть — то и твое. Никаких слуг. Умрут они там так же, как и мы, если оступятся.

Пит надолго замолчал, переваривая эту новость. Видимо, то, что богатенькие тоже могут сдохнуть без прислуги, его немного утешило. Потом он тяжело вздохнул и сказал с совершенно неожиданной, искренней завистью:

— Хорошо тебе, Марк. Тебе вообще терять нечего.

Я не стал с ним спорить. Пусть дурачок думает, что стоять на краю пустой пропасти босиком — это называется «хорошо». Хотя кое-что терять у меня всё-таки имелось. Себя. Я к себе за двенадцать лет своей паскудной жизни успел довольно сильно привязаться. Больше-то привязываться было решительно не к кому.

Где-то далеко в задних рядах высокий, срывающийся девчачий голос монотонно считал вслух. Она была уже на четвертой сотне. Сандрина наука, которой она щедро делилась в вагоне, разошлась как зараза по эшелону, а теперь и по всему залу. Я криво усмехнулся в темный потолок: полкняжества сегодня заснет, испуганно считая овец или числа. Может, в этом и правда что-то есть — когда голова до краев занята дурацким счетом, ей просто некогда и нечем бояться.

Но у меня голова была занята совсем другим. Я лежал, вжатый тугими ремнями в матрас, и сухо, по-деловому прикидывал, что именно можно унести из сна.

Это ведь были не пустые детские мечты, это железный закон врат: что крепко держишь при себе в кулаке на выходе — то твое по праву. Настоящие Ходоки только этим и живут. Грезный янтарь, сонная сталь, иногда — белая, звенящая кость тамошних тварей. Всё это они приносят оттуда, из-за грани, и на лоденской теневой бирже за одну крошечную щепоть прозрачного янтаря барыги дают больше, чем наш Брам получает жалованья за целый год каторжного труда в приюте. Понятное дело, Первый Сон — это вам не промысел матерых Ходоков. Дети на вводе не охотятся, они выживают. Они выносят оттуда дай бог самих себя в одном куске. Но разговоры про «дай бог унести ноги» — это разговоры для тех слабаков, у кого есть что-то или кто-то, кроме себя. У меня не было.

Мой личный план был прост, как выстрел в упор: упасть в области, дойти до столба света, не сдохнуть по дороге, проснуться с открытым даром и забрать у княжества свои законные двести крон. А вот если по дороге совершенно случайно подвернется что-то ценное, что плохо лежит — я должен вцепиться в это зубами, донести до точки пробуждения в сжатом кулаке и разжать пальцы уже здесь, на этой самой жесткой койке, при куче свидетелей.

Скромные, приземленные планы — мои самые любимые. Потому что они иногда сбываются.

По залу тем временем шла своя тихая, жуткая жизнь перед обрывом. Кто-то тонко, по-щенячьи плакал, уткнувшись лицом в жесткую подушку, и кожаные ремни мелко вздрагивали в такт его рыданиям. Кто-то задыхаясь шептал обрывки молитв — без имен богов, как молятся теперь везде после Слияния: «кто слышит там, услышь и спаси». Двое смотрителей у дальней стены деловито сверяли свои часы. Карманные серебряные — с большими настенными. Настенные — с песочными колбами на столах. Над четырьмя сотнями связанных коек висел необъятный купол, а где-то там, под гранитным полом, если верить россказням старого Веллера, лежали древние, обжитые врата, ждущие свежего мяса.