Я попытался живо представить себе эти врата под полом. Не вышло. Воображение у меня сугубо приютское, приземленное, практичное: оно отлично умеет представлять горячую мясную похлебку, печку с красными углями и драку в подворотне. А дальше этих понятных вещей у меня в голове начинается густой серый туман.

На железных мостках, нависающих прямо над центром зала, появился человек. Старший смотритель. Немолодой, сухой и длинный, как жердь, с тусклым серебром на форменных погонах. Веллер, почти благоговейно зашептали в рядах те, кто собирал слухи. Легенда. Тридцать лет на вводах. Он подошел к перилам, оглядел сверху четыреста коек с детьми без всякого выражения на лице — точно так же кладовщик пересчитывает кубы дров на зиму. И заговорил. Голос у него был негромкий, скрипучий, сухой, но идеальная акустика купола разнесла каждое слово до самого последнего, шестого ряда:

— Партия, слушать меня внимательно. Повторять не буду. Под этим залом лежат врата. Старые. Обжитые. Через них в области прошли многие тысячи до вас. Капля подведет вас к их краю, а дальше врата возьмут вас сами — хотите вы того или уже нет. Здесь, на этих койках, ваши тела пролежат три ночи. Там, за гранью, для вас пройдет гораздо больше времени: неделя, у иных счастливчиков — две. Что именно там будет — увидите сами. Рассказывать об этом запрещено уставом, да и мало толку вам сейчас от этих бабьих рассказов. Ваша задача — запомнить всего три вещи. Первое: это не ваш сон. Вы там не хозяева. Ходите в нем осторожно, как в чужих гостях. Второе: держитесь людей. Каждой спины. Кто там остается один — тот не жилец, каким бы ловким и храбрым ублюдком он ни был. Третье: на горизонте вы обязательно увидите столб света. Идите прямо к нему. Не сворачивая. Дойдете до него — проснетесь здесь, на этой самой койке, и при удаче получите дар. Не дойдете…

Он оборвал фразу. Не стал договаривать. В этом не было никакой нужды: четыреста связанных детей в синем полумраке договорили это «не дойдете» про себя. Каждый сам. Каждый со своим ледяным ужасом в животе.

— Вопросов не задавать, — рубанул Веллер. — Капля очень горькая. Глотать сразу, не держать во рту.

Вот и весь великий инструктаж. Потрясающе. Тридцать лет опыта на вводах — и всего три жалких правила: не наглей в гостях, жмись к толпе, топай к свету. Либо там, по ту сторону, всё до идиотизма просто, либо эти правила всё равно никому ни хрена не помогают выжить. Я бы не задумываясь поставил всё на второе. Но ставить мне, увы, было совершенно нечего, кроме собственной шкуры.

Пока смотрители внизу деловито разбирали из ящиков склянки, в огромном зале повисла особенная, звенящая тишина. Та самая тишина, в которой четыреста человек изо всех сил стараются дышать как можно ровнее и тише, чтобы не привлекать внимание смерти. Я лежал, смотрел в купол и против воли думал про легкие сосновые гробы. Я не хотел про них думать, честно. Они думались сами. Семь штук вывезли отсюда в прошлом году, старшие говорили. Их выносили из Дома через те же самые кованые ворота, у которых сейчас стоит родительский табор с дымящими котелками. И та женщина в съехавшем красном платке с носками, наверное, точно так же стояла там в прошлом году. Или будет стоять в следующем.

Потом я заставил себя подумать про нашего Брама. Про его тяжелый взгляд и это его: «девятерых заберу». Брам органически не умел врать детям — у него лицо для этого слишком рубленное и тяжелое, всё сразу видно. Значит, он в это верил.

Ладно, мысленно сказал я сам себе. Отставить гробы. Дойти до светового столба. Не помереть по дороге глупой смертью. Забрать свои двести крон. По пунктам план выглядел вполне выполнимым — если, конечно, не вчитываться в мелкий шрифт примечаний.

Смотрители двинулись вдоль проходов. У каждого в руке — тускло блестящая склянка темного стекла и стеклянная пипетка-палочка. По одной жирной капле на язык. Койка за койкой. Ряд за рядом. Сапоги мерно скрипели по кафелю проходов: скрип-шаг, скрип-шаг. Где-то совсем рядом судорожно всхлипнул и вдруг разом затих Пит — проглотил. Где-то дальше ровно, как заведенный метроном, бубнила свою считалку Сандра.

Мальчишка за два ряда от нас запаниковал и выплюнул каплю на подбородок. Смотритель, ни на секунду не меняясь в казенном лице, просто навалился на него, жестко зажал ему нос двумя жесткими пальцами и дождался рефлекторного глотка. Вытер липкие пальцы о казенное полотенце. Конвейер поехал дальше. Сбоев тут не терпели.

Перед нашим, четвертым рядом этот конвейер на минуту застопорился. Веллер спустился по гудящим железным ступеням с мостков и медленно пошел вдоль коек сам. Без склянки в руках, просто глядя на нас сверху вниз. Я лежал не шевелясь и видел краем глаза, как он останавливается у некоторых детей на один лишний, долгий удар сердца. Будто что-то невидимое взвешивал в них, приценивался. Возле моей койки он не остановился ни на долю секунды. Скользнул пустым взглядом по грязному бинту на правой руке, по номерку на груди, по моему лицу — и пошел дальше, к Питу. Не знаю, что именно он там в нас взвешивал. Но я искренне надеюсь, что для его весов я весил невыносимо скучно.

Надо мной, заслонив синий ночник, остановился молодой смотритель. Совсем пацан, с тонкой, торчащей из жесткого воротника цыплячьей шеей; на жестяной бляхе у ворота — «Ланге». Склянку он держал обеими руками, очень бережно, словно она могла взорваться. И я успел заметить, что у него самого губы абсолютно серые, бескровные. Им тут, по эту сторону, наверное, тоже несладко живется — каждый день укладывать в ряд по четыреста живых детей и знать заранее, сколько из них больше никогда не встанет с этих белых простыней.

— Рот, — глухо сказал он.

Я открыл. Густая, темная капля сорвалась со стеклянной палочки и тяжело упала мне на корень языка.

Вкус был чудовищный. Полынь, перетертая зола и что-то третье, чему я не знал имени, никогда не пробовал в этой жизни и искренне хотел бы не знать впредь. От этого третьего, безымянного вкуса по горлу мгновенно прошел ледяной холод. И этот холод не остановился на языке — он прошипел вниз, упал в гортань, прожег грудь и рухнул куда-то глубоко в живот.

— Сладких снов, — сказал смотритель заученной, бесцветной скороговоркой и сразу шагнул к следующей койке.

Я хотел зло съязвить ему вслед насчет того, какое тут всё сладкое. Не успел. Рот уже онемел, язык превратился в кусок дерева.

Синие газовые ночники под куполом начали гаснуть. Волной, ряд за рядом, как задуваемые сквозняком свечи. Щелчок — темнота. Щелчок — темнота. Я с трудом повернул отяжелевшую, словно налитую свинцом голову вбок. Сандра лежала лицом ровно вверх, ее бледные губы всё еще беззвучно шевелились, отсчитывая цифры. Темнота неумолимо дошла до ее ряда. Накрыла ее. Потом дошла до моего.

Свет кончился. Падение пошло внутрь.

Это невозможно внятно объяснить тому, кто никогда не падал в области. Это не падение вниз, в яму, не прыжок с крыши. Жесткая койка, спертый воздух зала, впивающиеся в грудь кожаные ремни, спящие дети вокруг и весь огромный, каменный, давящий Дом Первого Сна вдруг резко свернулись, съежились и с невыносимым свистом втянулись в крошечную черную точку у меня под ребрами. И я с беззвучным воем полетел в эту ледяную точку следом за ними.

Я летел очень долго. Времени там не было, оно исчезло вместе со светом. Летел так долго, что успел забыть, как меня зовут. Потом вспомнить с дикой паникой. Потом забыть снова — и вот на этот раз испугаться уже по-настоящему, до животного визга, которого не было слышно. Потому что вместе с моим именем из головы начало стремительно, как вода сквозь пальцы, уплывать всё остальное. Город Лоден. Лицо Брама. Лица приютских. Запахи. Всё растворялось в ревущей пустоте.

Восемьдесят шесть, отчаянно сказал я сам себе в этой темноте. Держись за чертово число, раз имя так легко скользит сквозь пальцы. Восемьдесят шесть. Лоден. Приют. Фишка на шнурке под бинтом. Восемьдесят шесть.

Цифра почему-то держалась в пустоте гораздо лучше, чем имя. Запомним и это. Пригодится.