А потом непроглядность взяла своё.

Плату она брала всегда и строго вперёд — это я знал ещё с первой ночной пробы, когда временно ослеп, провалившись до Сандриного уровня, и с размаху принял на себя всю заглушённую до того телесную боль разом. Но тогда я брал скромный свод всего на десять шагов. И только для себя одного. Теперь я натянул его на полсотни шагов, накрыв площадь, достаточную для маневра, и закрыл под ним нас троих.

И мгла, не торгуясь, выставила мне счёт по новой, грабительской цене.

Зрение у меня погасло.

Оно не размылось мутной пеленой, не затуманилось серой дымкой, как в прошлый раз. Оно погасло наглухо. В абсолютный, звенящий ноль. В ту самую бездонную, непроницаемую черноту, что я сейчас набросил на пустошь. Ещё секунду назад я различал хотя бы тусклый, серый отлив на собственных закрытых веках, чувствовал призрачные, едва уловимые очертания высоких скал — и вот не стало ничего. Мир просто задули, как оплывшую свечу.

Я резко махнул перед лицом свободной рукой и не увидел ни руки, ни даже размытого следа от движения. Меня сильно качнуло в сторону; внутренний компас, лишившись зрительной опоры, сошёл с ума. Я вдруг перестал понимать, где верх, где низ, где под растоптанными подошвами сапог твердь, а где зияющая пустота.

Никогда ещё в своей недолгой, дрянной, перебитой жизни я не был слеп по-настоящему. И первое, что поднялось во мне из самых тёмных глубин желудка к горлу, была не боль от воспалённых ран. Это была чистая, незамутнённая паника. Мутная, липкая, первобытная, унизительно детская паника из тех давних времён, когда за тобой гонятся в темноте приютских подвалов старшие, и инстинкт велит только одно — бежать незнамо куда, биться головой о кирпичные стены, орать благим матом.

Я стиснул эту панику в кулак. Вдавил её обратно в живот с такой бешеной силой, что заныли треснувшие рёбра. Бежать здесь означало умереть в пасти твари за три жалкие секунды.

Я стоял посреди девяти смертоносных монстров. Слепой, как Сандра.

Нет, всё было гораздо хуже. Я был слепее Сандры. Потому что она в этой плотной темноте была дома. Она жила в ней всегда, от первого вздоха, она знала её неписаные законы и её архитектуру. А я в неё только что провалился вниз головой с большой высоты и размазался по дну, совершенно не понимая, как тут вообще дышать.

Слепой собирался повести слепую. Вернее — уже и не повёл. Вести мне было решительно нечем. Я стал просто куском напряжённого, потеющего мяса, живой гирей, которая тянет жилы и из последних сил держит свод.

— Марк? — сухой, до предела деловитый Сандрин шёпот раздался у самого моего уха. Она чутко поймала мой неверный, заваливающийся на бок шаг и намертво вцепилась в запястье, не давая позорно упасть на колени. — Что с тобой.

Она не спрашивала. Она утверждала железный факт: со мной что-то не так, система дала сбой.

— Ослеп, — сказал я одними пересохшими, потрескавшимися губами, едва шевеля непослушным языком. — Совсем. В полный ноль. Веди ты.

Я ждал, что она испугается. Что запаникует, что поймёт: мы обречены, наш единственный зрячий поводырь и защитник сломался. Зря ждал. Слепота была её законной, неоспоримой землёй, её вотчиной, единственной территорией в этом проклятом мире, где она ходила увереннее и быстрее всякого зрячего гордеца. И вот теперь эта страшная ничья земля стала у нас одной на двоих.

— Тогда слушай меня очень внимательно, — сказала она всё так же ровно, без единой нотки дрожи в голосе. Тем самым скучным, ровным тоном, каким раньше мерила шаги до привала и вычисляла расстояние до врагов. — Я помню, где они легли. Я их чую. Веду в щель между второй и третьей тварью, с левого края дуги, там зазор чуть пошире. Шаг делаешь только с моей руки. Сам никуда не суйся, ногами не размахивай и не торопись. Молчи и не дыши так громко: они на твоё пыхтение не пойдут, им голос нужен, но лишний шум по камням нам ни к чему. Готов? Пошли. Шаг.

И я пошёл за слепой девчонкой. За той самой, которую всю эту бесконечную, кровавую, выматывающую дорогу вёл за руку сам, бережно ограждая от острых камней, коварных ям и поджидающих монстров.

Первый шаг дался мне страшнее всего, что я когда-либо делал в своей жизни. Шагнуть в вязкую, плотную, удушливую черноту, не видя пола под ногами, зная с математической точностью, что всего в десяти шагах впереди сидит многотонный зверь, что ты не увидишь и не услышишь, пока он не сомкнёт свои вонючие челюсти на твоей шее. Моё тело отчаянно упиралось, мышцы бедра свело болезненной судорогой, ноги налились чугуном и категорически отказывались отрываться от земли.

Я загнал свой животный, скулящий страх туда же, куда загонял его всегда — глубоко под рёбра, в самый тёмный, дальний угол души, — и заставил себя сделать этот чёртов шаг.

Песок под подошвой тихо хрустнул. Твёрдый, обычный, привычный степной песок. Зверь впереди не бросился на звук. Мгла держала надёжно, работая как идеальный изолятор, глуша наши запахи, скрывая тепло наших тел. Я медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы и шагнул ещё раз.

Хуже этого сосущего ощущения я в степи ещё не испытывал. Не страшнее — липкий страх был там, когда я один на один дрался с разъярённой маткой, когда уходил от стремительной десятой, когда мы неслись сломя голову к каменной гряде под смыкающимся кольцом преследователей. Там кипела кровь, там я дрался, там моё тело работало на пределе, там я хоть что-то решал.

Тут я не решал ровным счётом ничего. Я превратился в слепую, покорную куклу. Я просто переставлял непослушные ноги туда, куда неумолимо тянула чужая твёрдая рука. В черноте без верха, низа и линии горизонта каждый следующий шаг уходил в абсолютную пустоту, как шаг слепца с высокой крыши в открытый колодец: а вдруг там, подо мной, уже нет дна? Вдруг сейчас я оступлюсь, нога провалится, и я полечу в пропасть?

Под подошвой шуршал плотный песок, потом ботинок скользил по гладкому, вылизанному ветрами до бритвенного блеска камню, потом хрустела мелкая, острая крошка. Я читал невидимую дорогу одними только ступнями, каждой клеточкой изношенной подошвы, и до одури боялся им верить.

— Левее, — шептала Сандра, едва слышно дыша мне в самое ухо. — Тут острый камень торчит, переступи высоко. Так. Ровно. Стой.

Я послушно переступил невидимый камень — и всё равно, проклятье, зацепил его носком сапога. Меня сильно качнуло вперёд, я потерял драгоценное равновесие и чуть не загремел всем своим изломанным телом на острые скалы. Сандрина рука рванула меня назад с неожиданной для её хрупкого тела силой, выправила траекторию, удержала на трясущихся ногах.

«Тише ты», — беззвучно выдохнула она мне в плечо.

Я стал ей обузой. Той самой тяжёлой, неподъёмной обузой, которой она до смерти боялась стать мне там, на каменном венце, когда просила оставить её и уйти одной. Я был лишним грузом, пыхтящим мешком с кровоточащими костями, который тянет её ко дну.

Только вот бросать этот груз слепая категорически не собиралась. Она перехватила моё запястье поудобнее, жёстче, и повела дальше. Шаг за шагом. Упрямо. Терпеливо. Безошибочно выверяя узкий маршрут.

Я замер, как вкопанный в землю столб, когда она велела. Где-то справа, совсем рядом — в пяти шагах, а может, и в трёх — сидела тварь. Я не видел её, не слышал ни единого шороха её когтей, не чувствовал тошнотворного запаха мокрой псины или запекшейся крови. Слухом эту засаду было не взять, они умели сливаться с тишиной безупречно. Сандра чуяла её тем самым нездешним, пугающим чутьём слепых, что заменяло им и глаза, и уши, и компас. И она вела нас узкой, извилистой тропой в обход, по самому краю их смертоносного круга.

Я доверился её чутью полностью, без остатка. Потому что больше мне в этой вязкой темноте доверяться было нечему.

Всю мою жизнь приют вколачивал в меня стальное правило: понадеешься на чужого, доверишься кому-то больше, чем самому себе — останешься в дураках. Или в покойниках, что гораздо вернее. Никто в этом жестоком мире не будет беречь твою шкуру, кроме тебя самого.